ДОН

блог краеведов Донской государственной публичной библиотеки (Ростов-на-Дону)

Таинственная сторожка
Эмиль Сокольский
donvrem
В ста с лишним километрах от Ростова-на-Дону, близ реки Маныч, между лиманами Шахаевский и Западенский, есть посёлок Средний Маныч, возникший в советское время и внешне ничем не примечательный: однотипные домики, расставленные на плоском полевом пространстве. Поблизости есть одноимённая база отдыха, она выходит к краю возвышенности, с которой открывается романтический вид на Шахаевский лиман. И есть за посёлком ещё один домик – он тоже на краю возвышенности, в белой штукатурке, с шиферной крышей, одинокий и как будто нежилой. Раньше в нём располагалось что-то вроде приюта для рыболовов (а рыбы в Маныче много, самой разной!), с развалом Союза опустел и этот домик. Его нынче окружает дикая растительность, забора вокруг давно нет. Что в нём сейчас, живёт ли кто? – непонятно. На стук никто не откликнулся…




Немного сюрреализма
Эмиль Сокольский
donvrem

Ростов-на-Дону, район Сельмаш, улица Инструментальная.
Так и стоит уже много-много лет это судно.


Что ждёт площадь Ленина?
Эмиль Сокольский
donvrem

Это что же такое происходит?!

«Сегодня стало известно, что суд встал на защиту Московской строительной компании и разрешил строительство многоквартирного высотного дома на площади Ленина. Ранее департамент архитектуры стройку приостановил, наложив на нее своё вето.
В конце осени прошлого года стройка напротив отеля "Амакс" власти донской столицы отказали компании-застройщику в получении разрешения на строительство. 7 декабря компания подала иск в суд на Департамент архитектуры и выиграла суд, об этом пишет Деловой Квартал».

Полностью материал:.
http://privet-rostov.ru/main/22312-sud-vstal-na-storonu-zastroyschika-vmesto-fontana-na-ploschadi-lenina-v-rostove-razreshili-stroit-vysotku.html



Рождённый в донской степи
Эмиль Сокольский
donvrem
«Литературная газета» от 24-30 января 2018 года (№ 3-4), сообщает, что 9 января Аршаку Арсеновичу Тер-Маркарьяну исполнилось 80 лет, поздравляет юбиляра и желает ему крепкого здоровья и неиссякаемого вдохновения.
Наверное, Тер-Маркарьяна как ростовчанина помнит только старшее поколение донских литераторов. Их не так-то много и осталось… Отношение к молодому поэту здесь было неоднозначное, но… дело не в этом, главное – что им создано.
Несколько лет Тер-Маркарьян проработал в геологической партии (Казахстан, Украина, Кубань); был инженером-методистом Севастопольского объединения «Атлантика», ходил на океаническом судне «Барограф».
Литературную жизнь он начинал с очерков, которые печатала ростовская областная молодёжная газета «Комсомолец». После окончания в В 1973 году Литературного института в Москве вернулся в родной город; работал литконсультантом Правления Ростовской областной писательской организации. И вдруг как-то так сложилось, что образовалась квартира в Москве, – куда он и переехал.
С 1991-го по 2007 год Аршак Арсенович служил заведующим отделом поэзии газеты «Литературная Россия».
С донской замлёй он «встречается» в основном в своих стихотворениях, которые он писал и пишет под влиянием поэтов-шестидесятников, причём – того периода их творчества, которые приходятся на конец 50-х – начало 60-х . Аршак Тер-Маркарьян с тех пор так и не «заболел» никакими иными течениями и навсегда остался добросовестным советским поэтом.

* * *
Я родился в донской степи.
На душе – голубая небыль…
И клянусь, что писать стихи
Обучался у рек и неба!
У любимой моей глаза,
Как вершины курганов, синие…
Цвет я брал у тебя, гроза!
Твёрдость брал у тебя, Россия!
Широту у пшеничных полей,
Что лежат от Цимлы до Маныча…
Черпал мудрость я у людей,
Чистоту – у тебя,
Дон Иванович!
«Астраханец» поднимет вой,
Зазвенят у затона подковы…
Я, наверно, учился у волн –
Угловатости
непокорной!
И сроднился в донской степи
С хуторами,
тропинками,
хлебом…
И клянусь, что писать стихи
Научился у рек и неба!


 

Скромный цимлянский парк
Эмиль Сокольский
donvrem
В тихом центре Цимлянска есть маленький, очень скромный парк. Есть в нём детская площадка, и чуток аттракционов. Никаких оград.И круглый год тишина, покой. Ну, может, в какой день кто и придёт сюда посидеть на скамейке, покачался на одной из двух качалок. Тени в парке мало. Он весь открыт глазу.
Но каков металлический щит., представляющий этот парк! Как всё серьёзно! Зачитаешься...



Read more...Collapse )

Быстрицкая вместо Мордюковой
Эмиль Сокольский
donvrem
Фрагмент из только что поступившей в библиотеку книги Виталия Кондора «Нонна Мордюкова и Вячеслав Тихонов. Как казачка Штирлица любила». Речь идёт о том, как, очарованный Мордюковой, знаменитый режиссёр Сергей Герасимов пришёл к ней домой свататься и получил решительный отказ от её матери.
«Так и была поставлена точка в отношениях между Герасимовым и Мордюковой. Сама актриса не любила вспоминать о каких-то отношениях с режиссёром. В будущем он снимал картину "Тихий Дон", где Нонна Викторовна могла бы сыграть главную роль. Однако Сергей Аполлинарьевич не забыл об отказе и воспрепятствовал этому. Для молодой казачки это был сильный удар. Ведь роль Аксиньи могла стать особенной для Нонны. Такой яркий образ лучше всего подходил именно ей. Возможно, в глубине души она даже мечтала сыграть Аксинью. Но человеческий фактор очень сильно влияет на судьбу кинематографа. Вместо неё роль досталась Элине Авраамовне Быстрицкой. И сама Нонна была очень недовольна тем, как актриса сыграла Аксинью».


Школа на ремонте
Эмиль Сокольский
donvrem
Вот так проходишь мимо какой-нибудь школы города, видишь забор, которого раньше возле не было, и за голову хватаешься: и эту школу – тоже перегородили?!
То же чувство возникло при взгляде на среднюю школу, что в переулке Крепостном. Построено здание было в 1897 году, и находилось в нём 5-е Ольгинское женское училище, переименованное после Октября в школу № 4.
К счастью, металлический забор означает: ведётся капитальный ремонт. Геолого-геодезические изыскания и инструментальное обследование здания показали, что его основные конструкции – ограниченно работоспособны, а часть перекрытий подвала – в аварийном состоянии.
Но куда «подевали» учеников? Часть из них учится во втором корпусе этой же школы (он тут же, рядом), другие – в расположенных неподалёку 80-й и 47-й (соответственно – улица Пушкинская и Университетский переулок)
На ремонт предполагается потратить около 118 млн.рублей. Неудивительно: здание – огромное.


АЛЕКСАНДР МЕЛИХОВ О ЧЕХОВЕ (4)
Эмиль Сокольский
donvrem
Кажется, читатель мог бы и обидеться, что его любимый писатель себе в образцы берёт героев, а ему достаются одни только киснущие в сумерках хмурые люди. Так нет же, это именно сам читатель выбрал хмурость и сумерки.
Не всякий, конечно, читатель, но тот, который превратил Чехова в писателя культового; предметом же культа может сделаться только что-то простое и полезное. Поэтому ни тонкий лирик, ни проницательный ироник, ни безжалостный изобразитель тупости и зверства (а Чехов каким-то чудом совмещал в себе все эти ипостаси) культовыми писателями сделаться не могут. Мне кажется, истоки культа Чехова проще всего разглядеть в его экспортной версии, наиболее освобождённой и от мощи российских реалий, и от роскошеств русского языка, – не случайно же на Западе наиболее популярен Чехов-драматург: его пьесы там вроде бы идут шире, чем пьесы Шекспира, – в чём же секрет их обаяния? Певец безнадёжности, убийца человеческих надежд, всего, чем живут и гордятся люди, – если бы Чехов действительно соответствовал этим клеймам Шестова, его бы никто не любил, не читал и не ставил, кроме разве что единичных мизантропов: люди ищут экзистенциальной защиты так же бессознательно, как подсолнух солнечного света. Если они больше ста лет кого-то любят и даже обожают, значит он их чем-то утешает, – вопрос – чем?
Громовержец Толстой, искренне любивший Чехова (ах, какой милый человек, прямо как барышня!), однажды, прощаясь, обнял его и проговорил: а всё-таки пьес твоих не люблю – Шекспир скверно пишет, а ты ещё хуже. Шекспиру Лев Николаевич инкриминировал склонность к преувеличениям, к исключительным ситуациям и к философским сентенциям, разрушающим правдоподобие характеров и ситуаций. Но виднейшие литературные авторитеты того же fin de siecle обвиняли Чехова ровно в обратном: у него нет ни исключительных событий, ни великих характеров, ни пышных оборотов, ни масштабной философии.
А в ту пору был немыслим великий писатель без великой идеи. Достоевский мечтал чуть ли не соединить государство с церковью, указывал русскому человеку великую историческую миссию всемирной отзывчивости: понимать и любить правду всех народов глубже, чем они сами. Толстой, требовал отказа от собственности и государственного насилия, начиная с армии и полиции. В театре блистала символистская драма – Ибсен, Метерлинк, – в грандиозных метафорах тоже замахивающаяся на мировые вопросы. От неё старалась не отстать и литература квазиреалистическая. Максим Горький своими непокорными босяками намекал на ницшеанского сверхчеловека, а через сознательных рабочих прямо призывал к революции. Леонид Андреев почти неприкрыто пытался скрестить реализм с символизмом, опережая будущую драматургию экзистенциалистов (Сартр, Камю, Ануй) и прозу Сарамаго, придумывая новую трактовку классическим образам («Иуда Искариот»).
Всё бурлит и сверкает, сулит неслыханные перемены, невиданные мятежи. А Чехов ровно ничего не сулит, обращаясь к довольно-таки беспросветным (хотя и не ужасающим!) будням не слишком счастливых (хотя и не ужасающе несчастных!) людей. Которые, чтобы ощущать себя одинокими, достаточно возвышаются над своей средой, хотя и не настолько, чтобы сделаться героями и вождями.
Сегодня чем-то в этом роде себя ощущает большинство порядочных интеллигентных людей. Сегодня это норма. Но тогда!..
Слишком нормален – таков был распространённый приговор «декадентов», желающих строить жизнь по законам искусства. Недостаточно идеен, не зовёт к справедливому социальному строю, считала «прогрессивная общественность». Не только мы с нашими кошмарами, но и весь западный мир должен был пережить ужасы войн и разочарования во всех пышных химерах, насмотреться на неслыханные перемены и невиданные мятежи – хотя бы у соседей (впрочем, хлебнули все), чтобы оценить главное прозрение Чехова: нормальная, не слишком веселая будничная жизнь – это большее, на что мы можем рассчитывать.
Чехов с грустным состраданием и с потрясающей достоверностью изображал повседневную жизнь симпатичного, но не слишком решительного человека – и тот во всём мире платит ему любовью и благодарностью. Чехов, устранив из своего мироздания Пржевальских и Желябовых, устранив могучих и целеустремлённых, удалил тем самым с глаз подальше всё, что могло бы послужить укором слабым, напоминая им о том, что человек сильное и высокое создание. Слабому приятнее думать, что не лично он, а человек вообще слабое и одинокое существо, коему дал бы бог вынести хотя бы собственное существование, – и эта эстетизация бессилия, соединённая с дискредитацией силы, по-видимому, самое подходящее мироощущение для современного культурного человека.
Чехов обеспечивает ему почетную капитуляцию перед грозными вызовами жизни, и потому останется любимцем интеллигенции всех стран и континентов до тех пор, покуда средний интеллигент не превратится либо в настоящего героя, уже не нуждающегося в красивом оправдании своей слабости, либо в героя Зощенко, не видящего в своем положении ровно ничего унизительного.


АЛЕКСАНДР МЕЛИХОВ О ЧЕХОВЕ (3)
Эмиль Сокольский
donvrem
От бессмыслицы бытия никакая доброта защитить не может: человека с ослабленной иммунной системой может убить любая царапина, и дело совершенно безнадёжное – выстроить мир, в котором уже ничто не будет нас ранить. Наделять человека силами переносить душевные раны намного важнее, чем устранять из его окружения острые предметы, одновременно повышая его уязвимость. Силы же даёт только захватывающая страсть, захватывающая цель, с высоты которой будничные обиды и неудачи начинают представляться не столь уж важными. Лет двадцать – двадцать пять назад я ехал из университетского Петергофа в электричке со знакомым профессором математики – отличным специалистом, хотя и отнюдь не гением, – направлявшимся в больницу на нейрохирургическую операцию, и он всю дорогу азартно толковал, что на случайные процессы смотрят так, а нужно смотреть этак. Я даже порадовался, что операция, видно, не слишком серьёзная, раз он способен так волноваться из-за столь бренных предметов, однако он через несколько месяцев благополучно отправился к праотцам. А вот герой «Скучной истории», выдающийся вроде бы учёный, с Пироговым на дружеской ноге, во всех своих печальных размышлениях не вспоминает о науке практически ни разу. Что-то упоминает в самой общей форме, – но учёных-то захватывают совершенно конкретные проблемы!
И до меня тогда ещё дошло, что людей спасает страсть, азарт, заслоняющий от них тщету и ужас бытия. А у чеховских героев никогда нет никакой цели, ради которой стоило бы напрягаться, идти на риск неудач и унижений. А значит, они были бы обречены на тоску и пустоту, если даже их окружить сверхчеловеческой добротой и деликатностью: не имея поглощающей цели, невозможно быть ни сильным, ни счастливым.
Уже давно стало общим местом – Чехов изобразил всю Россию. У него и впрямь, как у дядюшки Якова, товару про всякого – и чиновники, и мужики, и помещики, и актёры, и проститутки, и художники, и инженеры – нет лишь ни одного не то чтобы счастливого, но хотя бы захваченного своим делом человека (исключая разве что чудаков, вроде Дымова, а сильным, умным, гордым и благородным людям в чеховский мир вход строго воспрещён). Даже художник Рябовский не изрекает ничего, кроме пошлостей. Ну ладно, пускай он не Левитан, у которого начинали катиться слёзы, чуть только он видел иней на стекле или осеннюю дорогу (уже захлюпал, насмешничал выезжавший с ним на этюды Коровин), но всё же и Рябовский был способен писать «действительно великолепные» картины, значит он знал и высокие мгновения, знал многие часы и годы напряжённого труда – почему его нужно изображать лишь в минуты упадка, когда его не зовёт к священной жертве Аполлон?
Чехов был младшим современником титанов Народной Воли, но народнические грезы попали в его мир лишь в пародийном изложении пошляков либо унылых кисляев. Быть может, для трезвого взгляда они ничего лучшего и не заслуживают, но волей-то – не Народной, а человеческой – не восхититься же, кажется, невозможно? (Пушкин, между прочим, отлично понимал разницу между взглядом художника и взглядом политика: в поэтическом отношении всё это прекрасно, но их надобно раздавить, писал он о восставших поляках.) А в чеховский «Рассказ неизвестного человека» если и попадает террорист, то, разумеется, разочаровавшийся. Но я, по молодости лет преклонявшийся перед этими действительно героическими личностями, перечитал главные воспоминания тех, кого почему-либо не повесили, – Морозов, Фигнер… – и никто из них после десятков лет тюрьмы не обнаружил ни малейших признаков разочарования в собственных подвигах. Да, был и Тихомиров, но его путь к разочарованию в революции был путем мучительной борьбы, его дневники временами потрясают концентрацией боли и одиночества на чужбине: его, «реалиста», вдруг пронзают забытые запахи, краски, звуки православной церкви…
А у Чехова никакой борьбы, как будто разочарованность в деле, которому только что был готов отдать жизнь, есть нечто само собой разумеющееся. У Чехова не то что мечи – у него, кажется, даже море не сверкает, и герои его как будто никогда в нем не купаются – а это же ни с чем не сравнимое наслаждение! За которым, собственно, люди и ездят к морю, а не только для того, чтобы слоняться по набережной и сидеть в забегаловках. И хороший аппетит у Чехова служит прежде всего признаком моральной деградации: если герой может съесть порцию селянки на сковородке, значит человек пропащий.
В мире Чехова люди как будто не испытывают физических радостей от движения, от вкусной еды, от секса…
Короче говоря, пространства реального мира, где с вершин силы и гордости бегут сверкающие реки радости и азарта, на чеховской карте затёрты пустынями. Разглядывая эту карту, я иной раз готов был заклеймить мир Чехова как гениальную клевету на божий мир. Ведь и сам он прожил жизнь вполне подвижническую, и героев умел и видеть, и восторгаться ими, – его отклик на смерть Пржевальского сверхромантичен: «Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провёл в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание – продолжать своё дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню... Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».
Чистый Ницше: нет ничего прекраснее, чем погибнуть за великое и бесполезное дело.

Окончание следует


АЛЕКСАНДР МЕЛИХОВ О ЧЕХОВЕ (2)
Эмиль Сокольский
donvrem
В ту пору мне были не нужны ни солнце, ни мечи, потому что я в опьянении юношескими химерами и без того постоянно пребывал среди сверкания и звона. Толстой, Достоевский слишком потрясали, пробуждали слишком много чувств и мыслей, чтобы можно было под них элегически погрустить. Мой любимый Паустовский раскрывал мир как прекрасное романтическое приключение – каким он мне и представлялся. А вот посетовать на скуку и мизерность бытия, когда тебе практически неизвестно, что такое скука и ты ни минуты не ощущаешь себя мизерным, – такое утончённое кокетство бывало очень даже сладостным! Да, да, упоение чеховской грустью было самым настоящим кокетством: приятно слушать вьюгу, сидя в тепле.
Зато, когда с приближением старости чувство бренности всего земного начинает преследовать всерьёз, – тут становится уже не до кокетства. Когда чувство ничтожности современного бытия подступает вплотную, за Чеховым уже не укроешься, – тут впору потянуться и к романтическим мечам, сверкающим под полуденным солнцем…
Проще выражаясь – Чехов в моих глазах перестал справляться с экзистенциальной защитой, защитой человека от ощущения собственной мизерности и мимолётности, что, как я теперь считаю, составляет первейшую обязанность искусства. Да, конечно, он нам соболезнует, этот добрый доктор Айболит, он грустит вместе с нами, он осуждает наших обидчиков, – но ведь даже самый безнадёжный больной сочувствию медперсонала предпочел бы лекарство! Точно так и я с некоторых пор начал предпочитать книги, пробуждающие во мне гордость и бесстрашие, а не грустное бессилие. «Хаджи-Мурат», «Старик и море», а не «Скучная история» или «Чёрный монах». С тех примерно пор у меня и начал оттачиваться зуб на Чехова – слишком уж долго он заслонял мне небосвод. И невольно уводил меня от масштабных событий к будничным мелочам, как будто вся поэзия и вся жестокость мира сосредоточена в повседневности. Вместо того чтобы раскалять её на художественной сковороде, как это делает, скажем, Фолкнер.
Но – возражают страстные почитатели Чехова – изображая будничную, почти незаметную постороннему глазу жестокость, Чехов пробуждает отвращение к самовлюбленному эгоизму – кто-то, может быть, взглянет на себя построже, прочитав, скажем, типично чеховский рассказ «Княгиня». Молодая женщина, ощущающая себя трогательной птичкой, оскорбляет и притесняет всех кругом, а когда обиженный ею доктор кое-какую горькую правду высказывает ей в лицо, она лишь прячется в слёзы – можно надеяться, что, увидев себя в этом зеркале, мир сделается добрее.
Добрее… И дальше что? Ещё отца оскорблённого доктора, а уж деда тем более, вздумай они на что-то попенять предкам княгини-птички, без разговоров отодрали бы на конюшне. И они при этом, возможно, скорее забыли бы о своём унижении, чем доктор о своем, для них скорее всего почти неразличимом, ибо, сколько ни улучшается жизнь, наши требования к ней растут ещё быстрее. Если из наших отношений вообще исчезнет грубость, если все станут друг другу только улыбаться, нас начнет ранить недостаточно широкая или недостаточно искренняя улыбка.

продолжение следует


 

?

Log in

No account? Create an account