Эмиль Сокольский

Флёровы

В годы учёбы на биофаке Ростовского государственного университета (1968–1973) одним из моих преподавателей был Владимир Александрович Флёров, сын и ученик выдающегося ботаника Александра Фёдоровича Флёрова, который учился в московском университете у К. А. Тимирязева, И. П. Павлова и И. М. Сеченова.
Своими воспоминаниями об этом замечательном человеке, а также о других нерядовых людях делится с нами фотохудожник Карп Пашиньян:


Эмиль Сокольский

Школа недоброй памяти

#Донсовсехсторон
«Впечатление унылой пустынности и ненужности»… Тоска при виде домиков «с подслеповатыми окнами и неизменными ставнями»… «Кажется, что бродишь по тихому кладбищу»… Безличный город, где «уныло… живут хмурые люди, где жизнь похожа на грустные сумерки»…
И это – о Таганроге? Невольно думается: тогда, в начале века, всем писавшим о родине Чехова казалось признаком хорошего тона закреплять за городом незавидную репутацию: захолустье, беспросветная провинция, – ибо Чехов «не был бы Чеховым, если бы не родился в Таганроге»… А рассказывать о манящем своеобразии этого колоритного города – едва ли «по-чеховски»: как же без серой жизни, ионычей и «футлярных людей»…
Однако – если Чехова прочитать внимательнее? «Город чистенький и красивый, как игрушка, стоял на высоком берегу и уж подергивался вечерним туманом. Золотые главы его церквей, окна и зелень, отражали в себе заходившее солнце». – «Огни», один из лучших его рассказов, по всем приметам таганрогский…
Стоит сегодня приехать в Таганрог –  и думаешь: как же справедливы эти слова! Все так: город чистенький и красивый. Хоть и не сверкают уж золотом церковные главы, но так же радуют на тенистых нешироких улицах, располагающих к неторопливым прогулкам, разностильные особняки XIX века; так же вызывают любопытство внутренние дворики за устарело важными пилонами ворот, будто подслушаешь там, как некогда, диковинную греческую речь… Этих двориков, этих особняков – видимо-невидимо; открываются они порою совсем неожиданно, во весь рост, целиком, а порою равнодушно прячутся в листве белых акаций, каштанов, клёнов и ясеней, которыми засажен весь Таганрог: хватит, сколько уж разного люда пересмотрело нас… И чем глубже заходишь в старый город, тем больше видишь, что, по сути, мало он изменился внешне со времён Чехова, и новые многоэтажки, встающие время от времени на пути, лишь необходимая уступка времени…
В Таганроге не хочется спешить; особенно – если любишь Чехова. Многое здесь о нём рассказывает: торговые ряды, дом купца Моисеева с «лавкой Чеховых», домик, где родился Антон Павлович, дома его знакомых, гимназия, городской сад, театр… И приятно, что пусть и медленно, но возвращаются исконные названия улиц.
Одна из них, некогда сплошь заселенная греками, десятилетиями носила имя III Интернационала. Узкая и тенистая, Греческая улица хорошо сохранила свой старинный облик: невысокие дома в стиле «южнорусского» классицизма, мраморные солнечные часы, каменная лестница, дом Ипполита Чайковского (брата знаменитого композитора), дворец Александра I… Есть и  достопамятность, спрятанная от глаз непосвящённых. Найти её непросто; но с Антоном Павловичем, с его ранним детством она связана поболее, нежели остальные. Это – бывшая церковно-приходская школа при церкви Константина и Елены, возведённой специально для греческого населения Таганрога в самом начале XIX века.
Что заставило Павла Егоровича Чехова пойти наперекор жене Евгении Яковлевне и определить в 1868 году сыновей в школу, где обучение велось на новогреческом или, в лучшем случае, на ломаном русском языке? Намерения были серьёзные: будущее сыновей он видел на службе в торговых конторах богатых греков.
Хорошо шли торговые дела у этих заморских переселенцев! Содержали итальянскую оперу, симфонический оркестр, церковь свою обустроили по-царски: колонны c золотыми капителями, иконы в драгоценных, стиля рококо, рамах, – да еще императрица Елизавета, очарованная мелодичным звоном церковного колокола, в 1826 году пожертвовала на иконостас одну тысячу рублей и позолоченную церковную утварь… Содержали греки и церковно-приходскую школу с училищем для будущих хористов – «граждан города греческого происхождения»: детей матросов, шкиперов, ремесленников и прочих представителей скромных профессий.
«Не люблю я вспоминать о ней. Много испортила она моих детских радостей», – говорил незадолго перед смертью Антон Павлович. Старший же брат, Александр Павлович, на воспоминание отважился. Его рассказ про обучение в греческой школе, действительно, не о радостях.
Тридцатилетний Николай Спиридонович Вучина, не считая своего помощника Спиро, был единственным преподавателем в школе. «Невежественный, огромного роста, рыжий грек, неряшливо и грязно одетый», по словам Александра Чехова, «он почти ничего не делал и только дрался и изобретал для учеников наказания».
Такая категоричность, на первый взгляд, кажется преувеличением. Однако никто не оставил свидетельств тому, что Вучина обладал какими-либо иными талантами… Конечно, ученики его боялись: никому не хотелось быть битым линейкой, не щадившей ни ладоней, ни голов; никому не хотелось простаивать на коленях или оставаться без обеда в запертом классе, где в шесть рядов – в соответствии с количеством классов – мрачно выстраивались грязные парты. И всё же мучителя старались не оставлять без возмездия. Выбравшись из класса «на свободу» – к тенистой ограде церковного двора, Антон вместе со своими сверстниками, учащимися младших классов, принимался за игры, одна из которых вызывала весьма острые ощущения. Подойдя к открытому окну, из которого доносились вещания Вучины очередным испуганно затихшим воспитанникам, мальчуганы, каждый в меру своих вокальных данных, принимались распевать: «Грек-пендос, на паре колёс воды не довёз» (пендосами русские таганрожцы насмешливо прозывали греков). Это было для Антона, пожалуй, поинтересней, чем петь в греческой церкви! – обязанность, вменённая ему отцом, фанатиком хорового пения.
Реакция Вучины была мгновенной. С яростными криками на родном языке вы-бегал он во двор, размахивая линейкой – уже бесполезной, ибо мстители-проказники успевали разбежаться. Виноватым оставался класс, куда возвращался озлобленный «педагог»…
К некоторым ученикам, правда, Вучина относился внимательнее: для того их родители и преподносили ему экзотические фрукты, вино и табак, а то и попросту деньги. Братья Чеховы к таким ученикам не относились.
Итог двухлетнего обучения в школе был плачевен. Пение в церкви с тех пор Антон воспринимал как каторгу, а по-гречески – не смог прочесть и полслова, когда однажды, во время рождественских каникул, отец заставил его похвалиться знаниями перед гостями. А через много лет Антон Павлович удивлялся своему старшему брату: «Ты, однако же, несмотря на свои старые годы, всё ещё помнишь греческий язык. А вот я так совсем не знаю его, хотя когда-то учился в греческой школе».
В 1868 году сбылось желание Евгении Яковлевны: Антон и Николай прервали обучение на Греческой и поступили в городскую классическую гимназию. Деспотизм Вучины остался навсегда в прошлом, «певческая» же каторга для детей-Чеховых – по воле отца – продолжалась…
С той поры представительная Константино-Еленинская церковь у Чехова вызывала грустные воспоминания… А у других – умиление и восхищение: уж больно хороша! Выстроенная в традициях «русского ампира», обращалась она к улице высокой папертью с треугольным фронтоном, трехъярусной колокольней и служила, пожалуй, главным ее украшением. Дворец Александра I, что стоял чуть дальше, выглядел весьма многозначительно, но официально и суховато… Службы в церкви проходили до 1938 года, пока всех греков-священнослужителей, живших в домиках при церковном дворе среди обширного греческого кладбища, не арестовали. Осенью того же года принялись за уничтожение церкви.
Окончательно её разобрали после войны, когда в подвалах на всякий случай ре-шили устроить бомбоубежище. Работы велись под надзором представителей КГБ: мало ли какие драгоценности обнаружатся под слоем земли и кирпичей… Бомбоубежище вскоре присмотрели себе беспризорники. А вышедшая в 1954 году в Ростове-на-Дону брошюра «Чеховские места в Таганроге» сообщала: «В квартале между Тургеневским и Украинским переулками сохранилось здание бывшей греческой церкви». Имелся в виду обезображенный корпус колокольни… Информация устарела уже через два года: на месте колокольни выросла «хрущёвка». А на месте засыпанного-таки бомбоубежища – беседка.
Бывшую греческую школу я нашёл в один из тёплых, сухих и прозрачных дней бабьего лета… Осень в Приазовье – не празднично-золотая, не акварельно-задумчивая, как в Средней России; здесь она грубее, откровеннее: жёлтая, лиловая, оранжевая, как деревенская одежда из бабушкиного гардероба. Жёлтым, лиловым, оранжевым – прикрывались старенькие, без признаков жизни дома на Греческой – будто со времен греков никто в них так и не поселялся… Каменная лестница к се-рому заливу, тумба солнечных часов, дом Чайковского; ещё несколько шагов – и пятиэтажный белокирпичный дом: Греческая, 54.
Во дворе, по правую сторону начинался проулок: справа глухая кирпичная стена, слева – металлический забор; за ним проглядывает широкий треугольный фронтон из старого кирпича, с чердачным окном, – это и есть признак греческой школы.
Ныне здание занимают два хозяина, и дворик, соответственно, поделен на две части: то есть чтобы его осмотреть, нужно дважды исхитряться как-то «брать высоту»: в первом случае подставить под ноги ящик, оказавшийся рядом по счастливой случайности, во втором – постараться взобраться на ствол дерева… впрочем, за этим странным занятием меня застала вышедшая хозяйка и попросту предложила цивилизованно войти во двор. Там я увидел невысокий цоколь из длинного камня, большие окна с прямыми сандриками (выступами над ними) и подоконными нишами. При-стройка с крыльцом – уже работа сегодняшнего времени.
Да, с изгнанием из дома последнего священнослужителя, дьякона Анастасия Ласкаратоса, новые владельцы (напрочь лишенные вкуса) каждый на свой лад стремились вытравить и дух этого старинного пристанища, неузнаваемо изменяя его об-лик.
Простить их? Почему бы нет, ведь Чехов все равно не любил вспоминать эту школу.
Фотографии – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/pamyati-grecheskoy-shkoly/

Эмиль Сокольский

Одеть или надеть?

Что печально в сегодняшней  «масочной» ситуации – устные и письменные призывы: «Оденьте маску!». И это читают и слышат масса людей, в том числе не отличающихся особой грамотностью – и сами так говорят и пишут!
И вдруг в магазинчике на углу улицы Максима Горького и Театрального проспекта: «Не забудьте надеть маску»!
Уууух, хоть на минуту на душе полегчало….
В известной, изданной в 1973 году книге Твардовского «О литературе» есть такие слова:
«Я сам, как песчинку в хлебе, попадающую на зуб, не выношу слова “одел шапку”, а так упорно почему-то пишется вместо “надел”. Мы с вами знаем, что можно одеть ребёнка, одеть кого-то, а шапку – только надеть, как и полушубок, как и сапоги».
Довелось однажды беседовать с литературоведом Владимиром Новиковым. «Эти глаголы безнадежно путает в своей речи абсолютное большинство носителей русского языка, – говорил он. – Процентов девяносто, наверное. Даже из уст своих коллег, профессиональных филологов, то и дело слышу безграмотное “я одеваю пальто”. Я за них краснею, а им хоть бы что.
Что делать? Изменить норму? Нет, лингвисты в этом вопросе занимают непримиримую позицию. Например, Михаил Штудинер в своём “Словаре образцового русского ударения”, который я очень рекомендую читателям, отчётливо прописал: “надеть (что-либо), но: одеть (кого-либо)” и примеры привёл: “надеть костюм» и «одеть ребёнка”. И так будет всегда! Эту крепость мы не сдадим ни за что!
Но раз речь идёт о словах, связанных с одеждой, хочу задать такой неожиданный вопрос: каких людей мы видим больше – хорошо или плохо одетых? Ответ очевиден: во все времена и во всём мире большинство людей одевается безвкусно, причём независимо от материального достатка. Безупречно одетые всегда в меньшинстве. Так же, как и безупречно говорящие. Решайте сами, как одеваться и как говорить. Где вам удобнее находиться – в некрасивом большинстве или в изящном меньшинстве?»



Collapse )

 
Эмиль Сокольский

Грустный опыт

Журналисты иногда очень торопятся; есть личный давний опыт. Открываю я местную газету и читаю отзыв на телепередачу, вышедшую к 200-летию Пушкина: «Какой-то странный молодой человек заявил, что романсов на стихи Пушкина мало - потому что композиторы якобы сознавали свою ответственность перед пушкинским словом и не решались писать музыку, которая будет неизмеримо ниже уровня стихов великого поэта. Да на стихи Пушкина – сотни романсов! Чайковский! Рахманинов! Римский-Корсаков! Бородин...» И так далее.
Тем молодым человеком был я Да, я сказанул такое.Но при этом подчеркнул, что имею в виду профессиональных эстрадных композиторов, а не классиков! А журналист этого то ли не услышал, то ли проявил свою эрудицию для красного слова, будто это он музыковед, а не я. И немолодой ведь: с большим стажем работы, старой формации человек, образованный...
В той передаче мне отвели роль рассказчика (я делился впечатлениями о забытых и подчас труднодоступных пушкинских уголках России: усадебных гнёздах друзей и знакомых поэта, где он бывал). «Мою» часть той передачи 1999 года снимали у меня дома, я сидел у пианино, на котором под конец изобразил романс юного и самонадеянного Оскара строка «Я вас любил». На пластинку этот детский опус записан не был.
Одно из эстрадных музыкальных произведений на стихи Пушкина - «Зимняя дорога», музыку написал пианист и композитор-любитель Александр Шусер, поёт Марина Черкасова; оба работали в цыганском театре «Ромэн». 1939 год.
Эмиль Сокольский

Мемориал в Дубовском районе

Краевед Дубовского района Валерий Александрович Дронов в интервью волгодонскому «Блокноту» подробно рассказал о том ужасе, который происходил в концлагере, находившемся на территории хутора Ериковский.
Эмиль Сокольский

Глафировская чистота

#Донсовсехсторон
Азовское море подходит к Ростовской области Таганрогским заливом; берега – обрывистые. Южная часть залива уходит к Краснодарскому краю, к Ейскому лиману.
От моря лиман отделяется длинной косой; у той косы – местечко Глафировка (оно одновременно и на берегу лимана, и на берегу моря: те же глинистые высоченные обрывы и полоска песчаного бережка, по которому вечерами разгуливают бакланы; в узких балках пробиты в глине ступеньки и укреплён канат: спуск едва ли не отвесный).
Приезжие ходят купаться на косу (где с одной стороны Азовское море, с другой – лиман), местные чаще – к морю, под обрывы; но кто эти местные? –подружки школьного возраста и пацаны; взрослые же – это в основном рыбаки, которые не купаются, а проверяют сети. Обычно дети и взрослые приезжают к обрыву на велосипедах, бросают их на краю тропинки и спускаются, придерживаясь за канат, на узкий белоракушечный берег – на два, три часа… За велосипеды спокойны.
А как же иначе, ведь и калитки во дворах не замыкаются. Входит человек в по какой-либо надобности, зовёт хозяев или стучится в дом – отклика нет; заходит, заглядывает в комнату (вдруг не слышат?) – комнаты пусты, хозяева куда-то ушли. Летняя кухня открыта, дом открыт, сарай открыт, из живых только, в крайнем случае, озадаченная собачонка на цепи.
Однажды я приехал в Глафировку (некогда она относилась к Ростовскому уезду Екатеринославской губернии), желая узнать, осталось ли что-нибудь от бывшей дворянской усадьбы.
Осталось! Флигель помещицы Глафиры и дом хлеботорговца Тёрнера.
Поселение у Глафировской косы, возникло ещё в конце XVIII века; первыми жителями, по всей видимости, были беглые крестьяне. Позже купивший эти земли подполковник Казимир Иванович Норецкий перевёз сюда крестьян из Курской губернии, а место назвал Глафировкой, по имени жены. В усадьбе, кроме главного дома, флигеля и сада, располагались амбар, сараи, ледники, конюшни, гумно, кузница, кирпичный завод, кузницы и ветряная мельница.
В 1841 году на средства помещика рядом с усадьбой выросла каменная, с деревянным куполом, церковь Ахтырской Божьей Матери; в ней Казимир Иванович поместил мощи 64 святых, полученные по наследству (церковь сейчас приблизительно восстановлена). За церковной площадью лежало село с пятью улицами.
Норецкий умер в ейской больнице, и гроб его по февральскому льду лимана несли крестьяне на руках. Местная молва говорит, что три дня потом рыба не ловилась...
Глафировку приобрёл граф Сергей Александрович Апраксин; часть земли сдал в аренду хлеботорговцу Эдуарду (Евграфу) Тёрнеру. Глафировка стала ещё одним пунктом хлеботорговли на Азовском море. Ну и, конечно, действовал рыбный завод: в то время в изобилии водились осетры, белуга и севрюга.
В бывшем доме Тёрнера, что по правую сторону от въезда в село, долгое время работала колхозная столовая. А в барском флигеле, сейчас больше похожем на аккуратный сарай, – есть богатейший музей, созданный глафировцем Николаем Ивановичем Новаком. Чего там только нет! – зеркала Глафиры Васильевны, деревянный столик и швейная машинка из дома Тёрнера, древние черепки, старинные деньги, якоря, турецкие ядра, самодельные гвозди, неисчислимые орудия труда и предметы быта (в том числе самовары, прялки, кудельки, зеркала, огромный сундук), торговые принадлежности, ключ от Ахтырской церкви, попорченные, но всё ещё чёткие иконы, дореволюционные фотографии селян… В одной из комнат, где висит ковёр над деревянной кроватью, сохранилась на потолке лепнина, в стене торчит крюк – наверное, для люльки. Есть и произведения Новака: примитивистские картины с видами села, диорама, на которой уместились и Азовское море, и вся Глафировка; интерьер крестьянской комнаты; «пещера первобытного человека» с макетами наших далёких предков у костра, который эффектно зажигается красной лампочкой, «подводный мир»..   Ну и, как полагается, есть комнаты, посвящённые советским временам, Великой Отечественной войне… Всего не перечислить!
Вот первые впечатления от Глафировки. Центральная по курсу улица, широкая, как бульвар, вся посыпана ракушечной крошкой, идеальная чистота; некоторые хозяйки заботливо подметают вдоль своих заборчиков – скорее по ежедневной привычке, нежели по необходимости. И дворы прибранные, все в цветах и винограде. И улица – будто один, общий двор: посреди неё свободно, словно в чьём-то частном саду, разбиты длинные клумбы с маками и дельфиниумом. А деревьев насадили! – не только обычные здесь акации и вишни, но и туи, каштаны, ясени, тополя… Соседние улицы поуже, потесней, уже без того раздолья цветников – но так же безупречно чисты, укромны, притягательны. С крутого обрыва хорошо видны далёкие домики Ейска по ту сторону лимана и остров в открытом море...
Я так полюбил это место, что уже не мыслил не приезжать сюда каждый год – и всё благодаря тому, что подружился Николаем Новаком, простым человеком, мастером на все руки. («Какие у тебя планы? – спросил меня Новак при знакомстве. – Оставайся, поживи, нам велосипеде покатайся. Я один, жена померла, у дочки с мужем свой дом…»). Он, кстати, и открыл мне секрет чистоты села: «Это заведено ещё Глафирой. По субботам и воскресеньям она ездила по селу, и если где примечала непорядок, вызывала приказчика, чтоб сделал хозяевам внушение: убирайте грязь. А не действовало внушение – хозяев приказывала сечь».
Глафировка стала для меня вроде маленького земного рая. Вечером на улицах обостряются смешанные запахи рассаженных по всему селу роз, полевого разнотравья, морского воздуха, садово-огородных растений. А как стемнеет –зажигаются всё новые и новые звёзды, они видны словно под увеличительным стеклом. Но поскольку место на небе ещё остаётся, и тогда проявляется семья звёзд совсем махоньких – звёздная пыль…
Суровой зимой 2014 года Николая Ивановича не стало. Теперь в Глафировку уже не приехать как к себе домой. Но она по-прежнему остаётся земным раем.
Много фото: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/vrode-zemnogo-raya-/

Эмиль Сокольский

Всё по-честному!

Рядом с мусорными баками иногда можно видеть и контейнеры для пластика. И есть такие неверующие в добрые дела люди, которые говорят: «Да всё это вместе погружают, в одну кучу». Кто знает – может, и так бывает. Но вот «документ» из Таганрога: «улов» пластика погружают в мешок: специально приехала машина!

Эмиль Сокольский

Вот так модерн...

На пешеходной улице Подройкина в Багаевской обращал на себя внимание диковинный дом, который в шутку я назвал «Багаевским модерном». Фото получилось так себе (из-за тени), захотелось его снова сфотографировать, качественней, но… вместо дома оказались развалины…





Эмиль Сокольский

Радость душе!

Вот так живёшь в Ростове и не знаешь, что сквер в Новочеркасске, что при Троицкой площади (где стоят памятник Подтёлкову и Кривошлыкову и Поклонный крест), облагородили, проложили плитку, стоят скамейки, предлагая отдохнуть! Душа радуется! А ведь был такой запущенный, с разбитыми дорожками…



Collapse )
Эмиль Сокольский

Цимлянская «Чайка»

#Донсовсехсторон
На сайте администрации Цимлянского района говорится о турбазе «Чайка» (от старого центра пешком минут 10–15): «…расположена на живописном берегу, занимает площадь в 8,5 га и представляет собой мини-городок со своей инфраструктурой, куда входят два стационарных трёхэтажных корпуса, летние домики типа “гармошки”, столовая, бар; два футбольных поля, волейбольная площадка, теннисные столы, бадминтон, бильярд; при турбазе работает магазин».
За последние годы я не видел, чтоб столовая работала. Летние домики в большинстве своём разобраны.
Но летом прошлого года пообедать удалось: оказалось, столовая всё-таки действует, но пищу готовят по предварительному заказу (например, заезд группы школьников или спортсменов). Крохотный парк в некотором запустении (как весь Цимлянск), но можно порадовался его продуманной композиции: мало того, что в нём, по примеру старинных усадебных парков, отвели место для широких полян, открывающих вид на Цимлянское море, – вдоль высокого обрыва протянулась тополиная аллея, а рядом соорудили столики из брёвен – прямо на виду у безбрежного синего разлива. Вот где, оказывается, нужно завтракать и ужинать!
Волны Цимлянского водохранилища невероятно обкатывают здешние камни, и они становятся похожими на кораллы. На турбазе умельцы даже смастерили кресло из этих «кораллов».
В городе есть два места для купания: центральный пляж – и пляж при турбазе. Раньше можно было видеть: её ворота распахнуты, кабинка; здороваешься с охранником, стоящим у сторожевой кабинки, пересекаешь небольшую территорию – и сходишь по лестнице к водохранилищу. Но вот с каким новшеством пришлось столкнуться.
Меня, гостя Цимлянска, спросили местные друзья:
– Куда пойдём купаться: на центральный или на турбазу? – там и людей поменьше, и место тихое, и вода почище. Только теперь на турбазу не пройти, в этом году поставили забор.
– Странно… Там ведь ещё и городская гостиница.
– Вот и решили пропускать только тех, кто живёт на турбазе и в гостинице.
– А как же мы пройдём, если не пускают?
– Да как все: доходим до забора, огибаем квартал, обходим турбазу, и улица сама приводит к лестнице. Идти не больше десяти минут.
– К той самой лестнице? Так это же территория турбазы. Зачем тогда было забор городить?
В общем, тихий Цимлянск проявил слабость к декорациям.
Но это не единственная городская странность.
– Люди покупают дома, которые стоят над самым обрывом, – рассказывал однажды Игорь Щербаков, волгодонский журналист, во время прогулки вдоль берега Цимлянского моря. – Домики в основном старые, есть и ветхие. Именно поэтому и покупают: стоят дёшево, а когда земля поползёт вниз – а с нею двор и дом, – город будет обязан им бесплатно предоставить квартиры. Очень простой расчёт! Двойной выигрыш: живут в Цимлянске, где всё располагает к отдыху – да в новом доме!
И тут появляется над самым обрывом – строящийся дом!
О чём думают хозяева? Столько вложить денег, чтобы завтра этот дом развалился?
Потом Игорь Щербаков показывал фотографию знакомым журналистам. Никто не нашёл разумного объяснения этому строительству. Тем более что не так далеко от этой стройки – развалины, причина которых очевидна…
Много фото – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/turbaza-chayka-i-okrestnosti/