Эмиль Сокольский

Родник обустраивается!

Не раз мы писали здесь о слободе Ефремово-Степановка Тарасовского района, о её чудо-роднике. А начало полжила статья в «Донском временнике»: http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m8/1/art.aspx?art_id=1109
Произошли чудечные изменения. На вершине оврага установлен крест, а у родника устроена купальня! Теперь можно троекратно окунаться – и заново рождаться!



Collapse )
Эмиль Сокольский

Начало донского лета

Немного донской природе, о погоде, удивляющей нас все эти полгода.
Вот и лето настало, тепло, а погода переменчива. Как обстояли дела в прошлую пятницу на берегу Дона близ станицы Багаевской?
К вечеру небо закапало, осторожно пробуя землю; потом зарядил дождь, делая передышки, словно проверяя, достаточно ли промокла песчаная почва. Налетал ветер, с шипением выворачивая листву деревьев и кустарников наизнанку. Конечно, всё это спокойно наблюдать можно из палатки – островка уюта и покоя, которую исхлёстывают тяжёлые капли.
А наутро, в субботу, небо расчистилось для солнечного света – несмотря на грустный прогноз.



Collapse )
Эмиль Сокольский

Маршал в Аксае

Это самое большое в Ростовской области граффити! Высота 45 метров, ширина 15! И выполняли его не любители (это сразу видно), но аксайские художники Юрий Удовиченко, Сергей Драгузин и Станислав Сухарев. Да ещё и по администрации Аксая! (Финансовая поддержка пришла от депутата Законодательного Собрания Ростовской области Саркиса Гогоряна.
Этим масштабным произведением город встретил 75-летие Великой Победы. Дом стоит в новой части Аксая, на улице Садовой.

Эмиль Сокольский

Дождевой колодец

Редактировал воспоминания доктора биологических наук: Ростов-на-Дону в период оккупации (материал для «Донского временника»). Там есть такое место:
«Важными источниками пищи были дворы с плодовыми деревьями и кустарниками. Они росли и перед домами на улице. Здесь же женщины пытались выращивать картошку, овощи, лекарственные культуры, а курящие – табак. Мама где-то приобрела козу, которая снабжала меня молоком, а если что-то оставалось, передавала соседским детям. А нашим колодцем с пресной водой, вырытым дедушкой в довоенные годы (воду собирали с крыши) пользовались все соседи».
Так вот, о колодце я ничего не понял. Причём тут вода с крыши, если она должна идти из-под земли?
Я позвонил автору, Виктору Аркадьевичу Миноранскому, и он всё разъяснил. В результате я изменил концовку предложения на понятную:
«А нашим колодцем с пресной водой, вырытым дедушкой в довоенные годы, пользовались все соседи. Теперешнее поколение не знает таких колодцев. Они представляли из себя обложенную кирпичом и забетонированную цистерну, к которой с железной крыши была подведена труба; во время дождей в неё собиралась вода».

В одном из ростовских дворов частного сектора:


Эмиль Сокольский

А остановка — есть!

Электронный ресурс «Ростовский городской транспорт» в марте сообщал, что появятся автобусные остановки на улице Нансена (она идёт параллельно железной дороге на Воронеж).  «Остановочные пункты планируется организовать на участке между проспектом Михаила Нагибина и улицей Стадионной. Кроме того, уже сейчас автобусы № 50 имеют остановки на площади Страны Советов (ул. Нансена, 437б), у переулка Молдавского (ул. Нансена, 309), а также у переулка Автобусного (ул. Нансена, 205/2), К сожалению, ни в реестре муниципальных маршрутов регулярных перевозок, ни в городской системе онлайн-мониторинга транспорта "уже имеющихся остановок" не значится».
И всё-таки они есть; по крайней мере, одна из них точно: близ площади Страна Советов. И подход, и подъезд к ней устроен! И пешеходный переход обозначен! Вот доказательство:

Эмиль Сокольский

Талисман

Если походить среди частного сектора по району Сельмаш – то можно увидеть немало зданий, интересных своими деталями. Да и не зданий даже, а, например, ворот.  Вот, например, ворота дома на улице Металлургической. На них приятно смотреть уже потому, что они деревянные: от дерева теплей глазу. Но какие выдумщики эти хозяева: в центре ворот они сымитировали паука, а по краям, симметрично  – паутину.
Здесь, видимо, всё продумано. Ведь паук символизирует созидание, трудолюбия, он – талисман семейного очага.

Эмиль Сокольский

Парк в степи

22 марта ушел из жизни историк, краевед, почётный гражданин Зернограда Виктор Изарович Зайдинер, неутомимый труженик, до последних дней не прекращавший исследовательскую работу. А ведь судьба ему отмерила 97 лет!
Часто думаю: как важно успеть задать необходимые вопросы, не опоздать. Вот пример.
Зерноград был основан в самом конце 1920-х близ железнодорожной станции Верблюд, задумав рядом создать крупный прогрессивный учебно-опытный зерносовхоз. К сожалению, впоследствии название станции переименовали в Зерноград.
Этот город я навестил ещё школьником, с другом (прогуляли какие-то занятия, чтобы махнуть в незнакомый город на полдня), а повторил поездку прошлой весной, когда всё зазеленело; сейчас удивляюсь, как быстро время пронеслось! Достопримечательности города – это здания в стиле конструктивизма (в два и три этажа), в том числе известная на всю страну Азово-Черноморская государственная агроинженерная академия. Что ещё? Построили новую церковь. Центральная широкая улица – вся в клумбах. Ну и уютный тихий парк, в котором много акаций и хвойных.
Однажды Виктор Изарович подарил мне большую книгу о городе, написанную в соавторстве с женой Сталиной Андреевной Ковынёвой. И вот после посещения Зернограда я решил её пролистать. Обо всём в ней есть, но об истории парка – ни слова! Как же можно было «упустить» парк, да ещё и в степном городе?
И как хорошо – встречаю я Виктора Изаровича, приехавшего в Ростов поработать в библиотеке. Сразу – к нему с вопросом!
Вот что он рассказал о парке.
В 30-е годы Зерноград был весь в розах и плодовых деревьях, и всё благодаря тому, что в нём жил садовник Иван Семёнович Шиманский. До революции он служил в имении князей Бобринских под Мелитополем, там женился на дочери управляющего.
В Зернограде, занимаясь озеленением города, в том числе – созданием сада, он вырастил чёрную розу («цветочный авангард», не удававшийся другим садоводам) и подарил её жене. Произошло это в 1937-м. А в ноябре того же года его расстреляли.
На Ивана Семёновича донёс человек, который, несмотря на решительные протесты садовника, выгуливал в саду своих коров. Однажды был объявлен сбор денег в помощь испанским детям, Шиманский вносить вклад отказался. Человек отмстил: написал донос в НКВД. И садовода арестовали: чуждый советскому строю элемент.
Дома остались жена и восемь детей.
А сад со временем превратился в большой городской парк.

Эмиль Сокольский

Александр Мелихов о «Поднятой целине» (2)

«А тут как раз подоспел долгожданный второй том «Поднятой целины». Я проглотил его залпом и был потрясен коварством автора: как так можно разом истребить Давыдова и Нагульнова, с которыми сроднилась целая страна?.. Я все перечитывал и перечитывал «Нагульнов умер мгновенно», «Нагульнов умер мгновенно» — словно надеясь с разгону выскочить из этой ловушки… Однако пришлось смириться. И я с неким даже удовлетворением прислушивался к разговорам взрослых, что Шолохов-де просто не знал, что делать с героями. Повторяли еще и слова из какой-то критической статьи: Щукарю надо было дать укорот, но для меня-то именно Щукарь был главной отрадой.
Когда «Поднятая целина» в 1960 году получила Ленинскую премию, пошли и более злые разговорчики: Шолохова, мол, наградили за то, что после «Тихого Дона» он ничего стоящего не написал. И в день получения паспорта я первым делом уселся за «Тихий Дон», уже готовый дать отпор, который именно поэтому давать не пришлось.
А через пять минут я и вовсе забыл о всяческой суете: мир, в который я погрузился, с первых же строк ожил, задышал, запАх. И возникла в нем откуда ни возьмись маленькая, закутанная в шаль турчанка, и вот уже против нее стягивается толпа: «Тяни ее, суку, на баз!», и вот ее странноватый муж Прокофий Мелехов уже разваливает до пояса тяжелого в беге батарейца Люшню…
И все. И уже не вырваться. Ты околдован навеки. Даже на неприличных местах неохота задерживаться – очень уж там все доподлинное. Вот отец Аксиньи, пятидесятилетний старик, связал ей руки, и не чем-нибудь – треногой, а потом изнасиловал. И слово-то вроде смущающе-возбуждающее, а отталкивает — очень уж настоящие – паскудные! — бормочет слова старый урод: «Убью, ежели пикнешь слово, а будешь помалкивать — справлю плюшевую кофту и гетры с калошами». Но и убивают его так страшно, что испытываешь не злорадство, а ужас: на глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами поднял спящего отца, что-то коротко спросил у него и ударил окованным барком старика в переносицу. Потом вместе с матерью бьют его полтора часа, смирная престарелая мать исступленно дергает на обеспамятевшем муже волосы, брат старается ногами… Хочется вместе с Аксиньей забраться под бричку и, укутав голову, молча трястись. Еще потом избитый жалобно мычит, глазами отыскивает спрятавшуюся Аксинью, а из оторванного уха стекает на подушку кровь...
М-да, эта штучка оказалась посильнее Фауста Гете. От этого мощного трагического мира было буквально не оторваться – хотелось вглядываться в него снова и снова, хотя каждый персонаж, раз явившийся при первом погружении, оживал навеки – огромный Христоня, безбородый Аникушка, калмыковатый Федот Бодовсков, однорукий Алешка Шамиль, первый на хуторе кулачник…
И все они погибли, целое мироздание, целая Атлантида… Многокрасочная, бурлящая… Как меня возмущало, что Степана Астахова с его могучими вислыми плечами в фильме Герасимова играет какой-то шибздик; правда, и реальный Дон далеко не дотягивал до той почти сказочной реки, которая нам грезится сквозь магический кристалл великого романа!
Вроде гоголевского Днепра…
Советская критика не раз и с полным основанием упрекала Шолохова, что большевистские деятели далеко не так ослепительно ярки, как казаки, — но этот контраст оказал уж и не знаю, сознаваемый ли самим Шолоховым устрашающий эффект: многоцветная клубящаяся вселенная поглощается чем-то серым и неумолимым.
Ведь в искусстве кто прекрасен, тот и прав, а может ли какой-нибудь Штокман или Бунчук с его Анкой-пулеметчицей выстоять против Григория Мелехова с его Аксиньей! Я влюбился в него раз и навсегда. Вислый коршунячий нос, пять с половиной пудов весу, гордость, бесстрашие, справедливость, доброта… Вот он держит на ладони перерезанного утенка, вот цепенеет над телом зарубленного им в горячке боя солдата, вот холодно играет своей и чужими жизнями на фронте, вот дает отпор разгорячившемуся генералу Фицхелаурову: ежли вы, ваше высокоблагородие, спробуете тронуть меня хоть пальцем, зарублю на месте (цитирую по памяти, как прочлось лет сорок назад). Вот он, лихой влюбленный парень, шепчет мокрой Аксинье в слежалом сене: «Волосы у тебя дурнопьяном пахнут» — а вот он уже сединой порубанный роет шашкой могилу своей пожизненной любви…
«Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго...
Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.
Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено.
В дымной мгле суховея вставало над яром солнце. Лучи его серебрили густую седину на непокрытой голове Григория, скользили по бледному и страшному в своей неподвижности лицу. Словно пробудившись от тяжкого сна, он поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца».
В ту пору моим кумиром был Ремарк, «Три товарища», и я не понимал, почему меня так тянет перечитывать трагические сцены: «Потом настало утро, а ее уже не было»… Правда, ослепительный диск солнца – это была поэзия неизмеримо более гениальная, ибо поэзия – это вовсе не текст, разбитый на строчки, а энергия, преображающая ужас в красоту.
Красота же – наиважнейшая из сил, защищающих нас от ужаса и бессмысленности бытия. Работая с несчастными, пытавшимися добровольно уйти из жизни, я убедился, что убивает не просто несчастье, но ощущение ничтожности этого несчастья – страдание, соединенное с унижением. И тот, кому удается создать красивый образ своего горя, уже наполовину спасен. А потому поэзия не просто развлекает нас, позволяет приятно проводить время – она спасает нам жизнь.
Искусство выстраивает иллюзорный мир, в котором можно – что бы вы думали? – жить! Конечно, наиболее приятным образом обустраивают этот мир чистые сказки, изображающие человека могущественным, бессмертным, находящимся под защитой высших сил, но эта святая простота с такой очевидностью противоречит реальности, влечет за собою столь ужасные расплаты, что наслаждаться ею человек способен лишь в пору младенческой наивности. И потому самым утонченным изобретением в искусстве – искусстве нашей духовной самообороны оказалась трагедия: она не только признает все ужасы мира, но даже намеренно их концентрирует – однако изображает человека среди этих ужасов красивым и несгибаемым. Пробуждая в нас гордость, а следовательно, и силу. Да, мы беспомощны перед мировым хаосом – но зато до чего прекрасны!
Григорий и Аксинья, на мой взгляд, не менее прекрасны, чем Ромео и Джульетта, но при этом прямо-таки физически ощутимы. Мы их ощущаем с такой наглядностью, словно прожили с ними целые годы – и убедились, что они далеко не святые, не идеальные бесплотные призраки, а самые настоящие живые люди, вроде нас самих, – способные на раздражение, измену – но и на верность, раскаяние… И если любовь все-таки побеждает эти человеческие, слишком человеческие страсти, значит песни о любви вовсе не сказка, значит и мы способны возвыситься до чего-то подобного?..»

Продолжение следует

Эмиль Сокольский

Александр Мелихов о «Поднятой целине» (1)

27 сентября 2018 года в Донской государственной публичной библиотеке выступал перед читателями гость из Санкт-Петербурга – писатель и публицист, заместитель главного редактора журнала «Нева» Александр Мелихов, – пример мыслящего, и мыслящего неординарно, человека, и умеющего замечательно выражать свои мысли.
Недавно на глаза мне попались его размышления о «Поднятой целине», размещённые в Фейсбуке. По-моему, это очень интересно.
«С «Поднятой целиной» я познакомился намного раньше, чем услышал имя самого великого вёшенца: дети интересуются автором любимой книги не больше, чем деревом, на котором произросло яблоко. В царственной уверенности, что в этой жизни спешить некуда – впереди вечность, я любил брякнуться на бок, чтобы, пока не вытащат обратно, понежиться во вселенной деда Щукаря, Макара Нагульнова, Андрея Размётнова… У меня там было полно друзей: азартный Аркашка Менок, солидный, хотя и скучноватый Кондрат Майданников, могучий Хопров, разухабистая Лушка, мрачный Любишкин, рябой Агафон Дубцов… Хоть и с опаской, я навещал и страшноватого Половцева, и хулиганистого Дымка, и огненную Марину Пояркову, – только Яков Лукич был какой-то очень уж извилистый, а Давыдов, наоборот, чересчур правильный. Только когда его нескончаемо били бабы, в нем появлялось что-то родное: «Н-н-ну, подожди, чертова жаба, когда покажется Любишкин, я тебя так садану, что ты у меня винтом пойдёшь!»
Я прямо видел эту мерзкую старуху с дрожащей бородавкой на носу – скорей бы он ей врезал по бородавке! Хорошо еще, хоть Нагульнов с наганом их утихомирил – жалко, не шлепнул пару контриков. Правда, когда Давыдов их прощал, тоже получалось трогательно: «Давыдов, в рот тебе печёнку! Любушка Давыдов!»
У детей и простодушных читателей подход простой: от чьего имени ведётся рассказ, тот и прав. Мне и в голову не приходило задуматься, какая муха вдруг укусила хуторских баб, что они вдруг вцепились в какой-то там «семфонд»: какие-то семена собрались отвезти каким-то ярцам – из-за чего тут на стенку лезть? «Хлеб наш увозят, милушки!», «Сеять-то нечем будет!»… Ведь было совершенно ясно, что скучноватый Давыдов плохого не допустит, а они несут какую-то бессмыслицу: «Что нам, не сеямши, к осени с голоду пухнуть, что зараз отвечать, – всё едино!»
Впрочем, временами в любимой, обшитой потертой плащёвкой книге заводились какие-то препирательства – иногда кипучие, иногда занудные, но всегда никчёмные, – кто ж мог подумать, что в этой скуке и бессмыслице («хромает на правую ножку») решается судьба тысяч, миллионов… То ли дело, когда люди оживали и начинали действовать – тут было глаз не оторвать. Размётнов, белый, как облизанная ветрами мёртвая кость (сколько я повидал их в степи!), заносит шашку над стариковской шеей: «Ты мне за сына ответишь!» – хоть и знаешь, что не ударит, а и в сотый раз всё равно страшно. Не по-доброму спокойный и даже пошучивающий Титок, не желающий расстаться с обрезом: «Кулак должен быть с отрезом, так про него в газетах пишут». То-то он вдруг рассекает Давыдову голову какой-то там занозой! Хорошо еще, как всегда, разряжает обстановку дед Щукарь, которому дворовый кобель (неприличное слово) распускает надвое его потешную шубу.
И я лишь подивился, подслушав, как папа, понизив голос, передаёт кому-то из местной интеллигенции фольклорные слова Сталина о «Поднятой целине»: пусть видят, что строительство социализма не так блестяще, как тульский самовар. Почему не блестяще – очень даже блестяще. Добрая книга не дает загрустить. Только станет жалко какого-нибудь старика Лапшинова, земно кланяющегося на все четыре стороны («Дайте хучь с родным подворьем проститься!»), так тут же начинается потешная драка из-за гусыни: Лапшиниха, накрывшись подолом через голову, катится с крыльца, а Демка Ушаков плюхается в кошелку с яйцами. Я так и пасся на смешных и страшных местах, а скучные пропускал. А один продвинутый пацан однажды еще и показал мне места неприличные: «Курочек щупаешь?» — и разъяснил, что щупают обычно вовсе не курочек. И Лушка вовсе не зря заставила Давыдова постелить «пинжак». И не просто так она «все еще» лежала на спине.
Но это что, вот у него есть страница из «Тихого Дона» – вообще одни матюги. Матюги в нашем шахтёрском посёлке никогда не были дефицитным товаром, но чтобы в книге…
«Тихий Дон» в нашем культурном доме двух провинциальных учителей, разумеется, имелся, но мама строго сказала, что мне читать его ещё рано, там много грязи… Получалось, что до грязи ещё нужно было дорасти.
Разумеется, я ждать не стал, и когда родителей не было дома, немедленно раскрыл одну из двух толстенных книжищ. Однако мата так и не нашёл, а остальное было не настолько завлекательным, чтобы его глотать, поминутно оглядываясь на дверь. Наоборот – как-то очень уж серьёзно в этом томине обстояло дело…

Продолжение следует

Эмиль Сокольский

Тени из прошлого века

Вернёмся в Дачный посёлок – так называют одноэтажный частный сектор между улицами Ленина и Нансена.
Когда-то в глубине кварталов – там, где улица Зырянская упирается в переулок Карельский (а этот переулок упирается в Нансена), ещё в в середине 1970-х годов находилось 23-е отделение связи (потом решили, что достаточно и того, что близ площади Ленина). Сейчас на этой площадке, выложенной в стародавние времена диким камнем, пустота. Может быть, тот домик, что стоит на краю, за забором, и был почтой?
А напротив почты – на другой стороне площади – действовала точка по продаже керосина. Никакого строения: просто стояла продавщица и разливала этот керосин покупателям. Дело в том, что в те же годы во многих домах работали печи; жители на зиму запасались углём. А керосин шёл в керогаз: на нём (обычно в летнее время) что-то варили, жарили, подогревали...
Действительно: прошлый век!

Collapse )