Эмиль Сокольский

Заметки о книге Алексея Ивантера «На Дону как на Дону»

#Донсовсехсторон
С какой теплотой нужно относиться к русской природе, с каким трепетом – к русской истории, к русской культуре, одним словом – как же горячо нужно любить Россию, чтобы написать такое стихотворение – широко-душевное, словно песня, которая летит по неоглядной степи:

А если ночью ехать по Кубани,
Как партизан, скрываясь в бороде,
Где машут виноградники чубами,
И водомерки ходят по воде,
Где наподобье облачного дара,
Пока ещё вконец не рассвело,
Над рисовым квадратом Краснодара
Азовской чайки вспыхнуло крыло
<…>

В книге москвича Алексея Ивантера «На Дону как на Дону», выпущенной столичным издательством «Арт Хаус медиа» в 2020 году, «Дона» не так много, как обещает название; Кубани, пожалуй, побольше, но это, вероятно, объясняется тем, что и Дон и Кубань – здесь просто образ южнорусской казачьей земли, единое историко-культурное пространство; и поэтому в приведённой цитате совершенно неважно, с Дона ли едет герой или на Дон.
Фамилия автора полностью соответствует его национальности, но я давно не читал таких русских по духу стихов. «С боями пройдя огородом, форсируя жидкую грязь,/ Я чувствую с этим народом, наверное, кровную связь» – если вырвать эти строки из контекста, может подуматься, что «бой» упоминается в ироническом ключе (бой с сорняками?), да и «форсирование грязи» тоже, но в стихах Алексея Ивантера нет ничего иронического: с первых страниц становится ясно, что поэт пишет не только от своего имени, но и от имени родных – начиная с тех, кто знал ещё Первую мировую. А поэтому передвижение по огороду и по грязи видится уже в ином, драматическом, военном ключе, – Ивантер вообще очень точный поэт, он не любитель иносказаний. И «народ» у него – это русский, российский, многонациональный народ. И «кровная связь» – не образ, не преувеличение некоего «лирического героя», – и может, особенно потому, что строка перекликается с известной, классической, рубцовской (только Рубцов говорил об избах и о природе родной стороны), эти слова по сути своей не могут быть условностью.
Говоря о настоящем, Алексей Ивантер всегда помнит о прошлом. Это нечастая для поэтов нераздельность минувшего и теперешнего, постоянная, неумолкаемая, тревожащая память, которая, например, настигает поэта после таких спокойных, умиротворённых – и даже с лёгким шутливым оттенком строк (стихотворение написано в прозострофической форме):
«Коровяк, подсолнухи и клевер, бабье лето – жаркие деньки. Поезда, идущие на север, подают короткие гудки. Пью кефир “Любаня из Кубани”, мимо ив и розовых кустов по шоссе – хоть сталкивайтесь лбами – понемногу еду на Ростов».
Далее идёт физически ощутимая, образно переданная атмосфера южного степного зноя:
«Жар сухой, как в лиственничной бане, то ли воздух, то ли жидкий воск. Через пекло выжженной Кубани, через знойный город Тимашёвск».
И – характерный для Ивантера переход: мирная сегодняшняя картина сменяется словно бы кинокадрами боевой хроники:
«Старики – как пишут на иконе – статные, сухие старики. Нет коней; а чудятся мне кони, боевые кони, казаки. Всюду только пасеки и пашни, полусонный мир и благолепь. Что же я всё вижу день вчерашний – в рукопашной вздыбленную степь? Вижу перекошенные лица, всполохи непрошеной беды, ночью запалённые станицы, погорельцев около скирды?
...сироты и сгорбленные спины, глотка опалённая и грудь... Просто мимо неньки-Украины пролегает путь
».
«Украиной» Ивантер символически называет кубанские станицы, основанные черноморскими казаками, выходцами из «неньки», где жители до сих пор говорят на кубанском говоре (в котором сохраняется словарный запас украинского языка); а также прилегающие к «неньке» земли Ростовской области. Это подтверждается строками из другого стихотворения-скорби, стихотворения-трагедии:
«Я выжигал из себя Украину мазанок, печек, сожжённых местечек, прадеда, шляхов, зарубленных ляхов, чёрного горя и Черного моря.
Горькой горилки, запретного сала – тут моих предков пекло и кромсало, било ногайкой библейскую спину.
Я выжигал из себя Украину.
В веке двадцатом не много не мало, как Украина –  меня – выжигала!
<…>»
В коротком вступительном слове автор называет свои стихи «не бог весть какого таланта и не ахти какого мастерства»; так ли это? Ивантер пишет простым языком, в русском классическом стиле, его письмо подчас напоминает почерк донского казака-поэта Николая Туроверова, он часто увлекается прозострофикой (наверное, чтобы придать стихам дневниковую стремительность, разговорную естественность). Но не это является главной характеристикой стихов Ивантера. Главное в них – все они будто бы написаны только что и не «остыли» от интонационного вздоха, всплеска, живого гула, они прямо сейчас, сию минуту связывают сон и явь, видимое и незримое, выразимое и неизъяснимое.

Пурга на станции Лихая
Зимой в семнадцатом году.
А я запомнило: степь сухая,
Вокзал прокуренный в чаду.

В угасшей памяти осталась,
Застряла в раненом глазу
Земная пыль, мирская малость,
Большие тыквы на возу.

Вдруг возникают эти связи,
И возмущается душа,
И дончаки у коновязи
Жуют из торбы, не спеша,

И снова, как не исчезало,
Глаза сощурь и будь готов:
Сухая пыль и жар вокзала,
И скорый поезд на Ростов.

И за упавшей пеленою
Дорога долгая домой...
И эта женщина со мною
Дороже памяти самой.


Но это не всё. Алексей Ивантер связывает землю с небом, и стихи его отличает присущее большой русской литературе качество: сострадание. Стихотворение, которое я сейчас привёл, я сначала хотел назвать самым проникновенным в книге – или одним из самых проникновенных, – да остановил себя: разве и все остальные его стихи не столь же проникновенны?

В степи августовской соловой
У старой столовой лежит
С посудою полулитровой
Непризнанных войн инвалид.
Недужный и бабам ненужный
Лежит он на жёлтой траве
Растерянный и безоружный
С кубанкою на голове.
Он «Русскую» вечером купит,
Откупорит, ляжет мертво,
И как через труп переступит
Буфетчица через него.
Он пылью степной пропылится,
В ночной постучит общепит...
А утром проснётся станица,
А он над станицей летит.


И – возвращаюсь к строке о «кровной связи». Не только о народе сказано в том стихотворении, – конечно, сказано и природе тоже, – о природе как о Вселенной, о человеческом мужестве, о бесстрашии, о наших неограниченных внутренних возможностях, о свободе, о бессмертии человечества.

Машины идут грузовые, туман разгоняя и чад.
А рядом цветы полевые, ручьи луговые журчат.
Заводы дымят вековые, пылает котельный мазут.
А рядом цветы полевые под самые стены ползут.
Резервы идут трудовые на пьянку, на отдых и труд,
И только цветы полевые без всякого смысла живут.
Топтали их мир верховые, пахали их, рвали и жгли,
Но снова цветы полевые встают из-под чёрной земли
. <…>

Источник:  http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/tsvety-polevye/

Эмиль Сокольский

Священник Илия Попов

Илия Попов, последний представитель донской казачьей церковно-священнической династии, родился 20 июля (1 августа по новому стилю) 1871 года в станице Кочетовской 1-го Донского округа Области войска Донского.
Его отец Виктор Михайлович Попов начал церковную службу в возрасте четырнадцати лет в 1860 году, в 1884-м был рукоположен в сан диакона, а продолжалось его беспорочное служение в течение 56 лет.
Об этом необыкновенном человеке рассказывает доктор физико-математических наук Алексей Сухарев:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m8/3/art.aspx?art_id=1810

Эмиль Сокольский

Ураган на юге

Вряд ли кому придёт в голову назвать донской край территорией с суровым климатом. Южная окраина Русской равнины, хорошо согреваемая солнечным теплом, степенное течение тихого Дона, мелкое и ласковое Азовское море никак не ассоциируются с неистовыми бурями в горах, океанах или пустынях. Однако за видимым, почти идиллическим набором природных условий Подонья и Приазовья скрывается ряд их особенностей, которые иногда порождают опасные природные явления.Наиболее известное из них – сильный ветер, порой достигающий ураганной силы.
<i>Кандидат технических наук Андрей Пелипец рассказывает:</i>
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m9/0/art.aspx?art_id=1797

Эмиль Сокольский

Немецкие колонии в Тарасовском районе

На региональной топографической карте до настоящего времени сохранились в ближайших окрестностях двух поселений Тарасовского района Ростовской области, севернее слободы Курно-Липовка и восточнее хутора Россошь, три характерных урочища: Липово-Романовка, Погореловка и Сидоро-Ивановка. Это месторасположение бывших немецких колоний ко времени начала коллективизации, когда на донской земле создавались немецкие колхозы.
Подробную статью на эту тему историка Александра Скорика читайте на сайте «Донского временника»:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m1/25/art.aspx?art_id=1793

Эмиль Сокольский

Отдых на каньоне

#Донсовсехсторон
Всего минут пятнадцать-двадцать ходу от железнодорожной станции «Сулин», и будет каньон, – так называют длинный, в 450 метров и шириной до 50-ти, затопленный в 1972 году подземными водами карьер по добыче камня. Скалистые толщи взрывали, породу подхватывали экскаваторы и переправляли в грузовики.
Эколог и краевед Дмитрий Дьяконов в литературно-краеведческом красносулинском альманахе «Наше наследие» рассказал популярную среди жителей Красного Сулина легенду: «Однажды рабочие докопались до водоносного слоя. Вода пошла с таким напором и так быстро, заполняя карьер, что тяжёлая техника не успела выехать, и экскаваторы и грузовики рабочие просто бросили на дне». На правду это, действительно, мало похоже: получается, что столь серьёзный труд был организован более чем легкомысленно, а работники действовали спустя рукава и в панике разбежались. Дно обследовали аквалангисты (глубина озера по одним сведениям – 20 метров, по другим – доходит до 30-ти) и нашли там лишь автомобильные покрышки и корпус «Нивы».
Лет тридцать-сорок назад здесь тренировались скалолазы (высота с северной стороны каньона доходит до 25 метров), но впоследствии бóльшую известность завоевали высоты над Кундрючьей, близ хутора Зайцевка (Красносулинский район). Сейчас каньон – место отдыха горожан: вода – чистая, видно метров на пять, прохладная, и говорят, водится голавль: правда, мне ни разу не довелось увидеть рыбака с уловом. Рассказывают, что есть здесь лягушки и водяные ужи (совершенно безобидные), но, видимо, их можно видеть только в «безлюдные» дни. Объявление «Купаться запрещено» – написано просто для того, чтобы власти сняли с себя ответственность: мало ли, вдруг кто утонет, ведь каменистое дно круто уходит вниз. Но здесь охотно купаются и, что приятно, не столь много мусора по берегам, как это можно было бы у нас ожидать…
Летом в выходные – здесь праздник для детей и взрослых, – что подтверждается их эпитетами. Матерные – неинтересны совершенно, поскольку в них не вкладывается хоть сколько-нибудь заметной крупицы творческого взгляда на красоту: идёт словесная уравниловка с любым другим природным уголком. А остальные… о, их нельзя не запомнить наизусть! Каждый раз что-то новое.
Парень, первым прыгнувший в озеро, кричит своей компании: «Скорее сюда! Это м ё д, а не вода!».
Парень из другой компании: «Вода – космос!»
Из третьей компании: «Как в Исландии!»
Жена – мужу, плывущему рядом: «Вода – вообще!»
Мужчина, разливший по двум стаканчикам пиво: «Вылезай давай! Налито уже давно!» – «Да подожди, вода волшебная!». – «Вода… Смотри чтоб рыба за зад не укусила!».
Девочка с надувным жилетиком кричит, довольная: «Мама, я утонаю!» – «Не утонаю, а тону», – строго поправляет мама. «Утонаю! – стоит на своём ребёнок. – Тону – значит, почти утонула, а утонаю, – значит, только собираюсь!»
Благообразный мужчина с бородкой, перекрестившись и нырнув: «Благодать! Рай!» С берега женский голос: «А что же ты сегодня наших прихожан убеждал, что рай не всем доступен?» – «Поторопился с выводами!»
Две девочки плещутся по колено в воде и визгом выражают восторг. Молодая мама с бесстрастным выражением лица: «Оксана! Далеко не заходи! Глубоко! Оля! Потише, тебя все слышат!» Но вот наступает момент – она о детях забывает, лицо становится ласковым, влюблённым: она смотрит в телефон не отрываясь; поворачивает экран так, чтобы на него падала тень; с нежной улыбкой листает, любуется. А на экране – с десяток только что сделанных фото самой себя (разумеется, совершенно одинаковых). Наверняка предвкушение комплиментов в соцсетях.
Пришёл папа с малыми детьми. Счастливый смех девчушек чередуется с криками, плачем. Папа подзывает обеих и спокойно говорит:
– Вот мы сейчас на природе, одни. Получаем ли мы от этого удовольствие – зависит только от нас. Поэтому вы должны не обвинять друг друга. Не выяснять, кто прав, а кто неправ. А помогать, уступать друг другу, Взаимодействовать. Понимаете? – взаимодействовать! А иначе будете только ссориться и ссориться.
Мудрый папа! Всё правильно: отдыхать надо красиво, с любовью друг к другу!
Фотографии – в источнике: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/okno-v-prirodu/opredeleniya-aody/

Эмиль Сокольский

Ростов: время нэпа

Буржуазия встретила речь Ленина о продналоге как свидетельство банкротства коммунизма. Живший в одном с нами доме мануфактурист Минкин говорил: « Без нас не могут обойтись! Опять буржуи стали хорошими! Но мы ещё подумаем, начинать ли дело. А то могут, как в средние века с евреями поступали – давали богатеть, а потом опять отбирали. Верить нельзя, хотя Ленин и утверждает, что нэп всерьёз и надолго». А старый (бывший варшавский) профессор сказал: « Не только всерьёз и надолго, а насовсем».
Полностью текст о Ростове времени НЭПа (автор профессо А.Ладыженский) читайте в «Донском временнике»:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m3/0/art.aspx?art_id=1792

Эмиль Сокольский

Донские казаки – к присяге

29 августа 1671 года в войсковой столице Черкасске прошла церемония приведения к крестному целованью казаков Войска Донского на верность царю Алексею Михайловичу, царице Наталье Кирилловне и царским детям. Дата была названа в Посольском приказе стольником полковником Григорием Косаговым, посланным на Дон для проведения этой церемонии.
Такое важное событие нашло отражение в историографии. В. Д. Сухоруков отметил, что приведение донских казаков к присяге должно было обеспечить «отвращение на Дону возмущений», «подобных Разинскому восстанию». Требование правительства о присяге казаки готовы были выполнить далеко не сразу, и «четыре дни» они пытались сопротивляться, однако в конце концов были вынуждены принять присягу. В. Д. Сухоруков излагал общее содержание текста присяги.
Статью профессора Николая Мининкова читайте на сайте «...По войсковому праву казнить...» читайте на сайте  «Донского временника»:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m3/0/art.aspx?art_id=1790

Эмиль Сокольский

Выдержки из дневника

#Донсовсехсторон
Хозяин одного из куреней станицы Бессергеневской, что близ Новочеркасска – Григорий Петрович Науменко – рассказал мне однажды, как в сорок втором немцы заняли высоты на берегу Аксая (рукав Дона), который опоясывает Бессергеневскую. Зимой сорок третьегого наши партизаны проникли в соседний, растянутый вдоль Дона хутор Калинин. Там, на низменности, немцы боялись показываться. Но как «пощупать» Бессергеневку? Вызвался Гриша: проведу по балке, куда не достают немецкие прожектора. И вечером 11 февраля повёл разведчиков.
Да он и до этого уже успел отличиться. Однажды близ хутора приземлился вражеский «кукурузник». Гриша с приятелем прятались в посадке. Лишь немцы удалились, ребятки подожгли самолёт – и бежать. Громыхнуло так, что спину жаром обдало.
Так вот, а в ночь с 12-го на 13-е загрохотали «катюши». Били по Бессергеневской прицельно. Никто из станичников не пострадал: Гриша обо всём их предупредил, всё расписал по минутам. Они рассказывали, что немцы драпали в подштанниках, да только драпать было уже некуда: с севера подоспели наши.
Жена Григория Петровича Любовь – или Люба, как она представилась – дала мне на время зелёную линованную тетрадку на девяносто листов, куда она записывала всё, что слышала от родных о предвоенном, военном и послевоенном времени, и чему потом сама была свидетелем.
Кое-что я перепечатал. Вот бесценный фрагмент; в тексте упоминается станица Заплавская, где раньше жила семья Любови Божковой (Заплавская отделена от Бессергеневской всего лишь оврагом).
«Мой отец Семён (1911 года рождения) был среднего роста, голубоглазый, крепкий юноша с русым чубом. А моя мама Федосья (1915 года рождения) дружила с его сестрой и вспоминала потом, как они провожали его в армию. Сестра ревела, и она не удержалась – хотя и не понимала, отчего это, ей было тогда 12 лет. А теперь они встретились и полюбили друг друга. Появились дети, и в поисках лучшей жизни семья перебралась на Дон, в станицу Заплавскую.
Семёна взяли на трактор, а Федосья пошла в ясельки нянечкой, жили они в детском садике в комнатушке.
Семён сначала работал в совхозе, потом стали организовываться МТС, районные станции обслуживали все совхозы – там работал. Потом стали тянуть шоссе. Ввозили камни, настилали, потом песок, щебень и т.д. Они месяцами там и жили – приезжали в садик скупаться да переодеться. А всего им было по двадцать пять лет. Работали за трудодень – а за трудодень давали 0,5 кг пшеницы, да пшена, ну масло, и конечно, они держали поросёнка. Зимой резали – сало солили в ящике, мясо развешивали на морозе, затем стругали.
Началась война! Страшная и ужасная! Семёна сначала не брали – сказали надо армию кормить – хлеб растить, землю пахать, но если подготовишь смену, пойдёшь. А у него были девчата – молодые помощницы на сеялках сидели. Вот он их и научил. И в 42-м ушёл на фронт.
Остались Федосья с двумя детьми, мать Семёна Оксана и брат, немой Никифор, он работал сапожником, был нервный – его не понимали, он очень переживал поэтому. Но Федосья с ним нашла общий язык – мать её научила, как к нему подход находить. Но они прожили недолго. В конце 42-го года вошли немцы в Заплавы, а в 43-м в феврале наши войска их туранули. Ну а бомбили и те и те и во время бомбёжки Никифора убило – разбомбило его мастерскую и некоторые дома. Тогда много погибло наших солдат и их пособирали – выкопали яму прямо в больнице во дворе и собрали кости, ну что, какие удалось собрать.
А Семёна контузило в бою сильно и его взяли в плен, привезли в Германию в лагерь. Он был очень слабый, а работать надо: кто не работал, того выводили и расстреливали. Ребята кто посильнее поддерживали, чтоб хоть на ногах стоял, постепенно отошёл – голова не так стала болеть, осмотрелся маленько и стал думать о побеге. А говорить об этом ни с кем нельзя. Собрался один – побежал, да не в ту сторону – его быстро нашли с собаками – собаки покусали ноги и перед строем бил офицер в перчатках по лицу, а голова и так ещё болела. И он слёг, ребята его притащили на кухню и там он жил, повар взял его в помощники, овощи чистил, кастрюли, а повар лечил раны и подкармливал – и начал повара уговаривать бежать. Тут жить невозможно – немцы начали лютовать – видимо, на фронте дела шли плохо и они сделались как звери. И Семён сказал – лучше пусть убьют при побеге, чем так жить. Повар согласился, и ещё одного взяли. Сухарей немного пособирал повар, спичек, соль. Семён в первый раз неправильно пошёл – теперь пошли правильно – отошли далеко, а дальше куда? Выходили к людям, спрашивали – они отвечали – Рус? и рукой показывали – туда! И давали покушать и были рады им, ведь тогда вся Европа была под немцем – может, это поляки были, и они вышли к реке, переплыли, попали в Белоруссию к партизанам, и они их проверили и так они и остались, пока Красная Армия не вернулась. И уже в составе Красной Армии дошёл до Берлина.
Мать Семёна умерла. Федосья сбила ящик и похоронила её на кладбище. А когда немцы уходили, у Федосьи была корова, но она не огулялась, она пожаловалась старосте, и тот ей посоветовал обменять на ферме на отельную. Мол, не сегодня-завтра их будут угонять, слышишь, как гудят самолёты, фронт всё приближается. А тогда в Сталинграде шли страшные бои и всё слышно было, и немцы нервничали и собирались людей угонять и скот. И она ночью пошла и обменяла и никто ничего не заметил. Ну и потом корова отелилась и дети с молоком были, уже и соседи брали своим детям и благодарили. Она хотела выпустить всех коров, но вовремя одумалась, ведь они могли всех расстрелять или сжечь в сарае! Конечно, попадались и среди них хорошие люди – культурные и жалостливые, но редко… да и то Федосья думала – это оттого, что им уже дали хорошенько под Сталинградом и они чуяли свой конец неминучий. У них стоял на улице на квартире какой-то главный и к нему все бабы шли, жаловались на солдат его, что обижали. И он наказывал своих солдат, а детям показывал фокусы, брал губную гармошку и играл, смеялся, давал шоколад и конфеты, бутерброды с колбасой и сливочным маслом.
Староста ушёл с ними и больше о нём никто не слышал, видно убили его, немцы таких не любили, они уважали смелых. Семёна когда поймали – офицер долго своим показывал пальцем и орал, что вот так надо воевать – молодец. Он думал, что Семён не понимал, а он всё понимал, и это придавало ему сил!! Он теперь был в партизанском отряде. Они часто ходили на железную дорогу подрывать поезда с живой силой и с военной техникой, боеприпасами, с продуктами. Конечно, не всегда удачно было, по-всякому, но выжил. Дошёл до Берлина, там тоже были бои за каждый дом, и там выжил, хотя до самой смерти в себе носил осколки. Ранен был много раз. В Германии им разрешали отсылать посылки на родину. Он прислал Федосье отрез на платье и себе на костюм. Но посылку украли. Семён потом рассказывал о Германии – красивые были города, но люди жили небогато – всё было полатано – и трусы и носки. Казалось бы, богатая страна, вся Европа под ней – а носки латают! Солдаты же рылись в шкафах, чтобы что-то отослать семье, и видели всё это. Гитлер только обещал людям, а всё гнал на войну. Россию разорили – людей побили и своих загубили. Дети голодные и холодные и, видно, боялись русских – наученные, что это звери: не берите ничего у них. Но Семён находил с ними общий язык, давал им и хлеб и консервы, нельзя иначе, когда видишь эти глаза, наполненные нечеловеческим страхом! Гладил их головы, представлял своих детей и еле сдерживал слёзы, но улыбался, и они понемногу оттаивали. Было, конечно, и наши срывались – особенно у кого погибли родные, кричали, оскорбляли и даже стреляли, но там с этим было строго. Ведь мы Красная Армия, а не фашисты! И мы не должны их методами бороться. Некоторых сажали в штрафбат, потом, конечно, поотпускали. У них было много памятников, и мы берегли их, не стреляли зря, да и просто дома не разрушали.
А когда пришли американцы, они всё с воздуха сровняли с землёй, особенно по ту сторону – мосты разбомбили, чтобы наша армия не прошла дальше. Вот какие помощники, они пришли, чтобы мы не захватили Европу и Англию! А Жуков хотел до Ламанша их гнать, но Сталин сказал: хватит воевать, люди устали, пусть отдыхают, да и отстраивать надо страну! А после победы на Японию кинули атомные бомбы – мол, смотрите, что у нас есть! Ну а мы смотрели им в рот и верили их болтовне. Они говорят одно, а делают совсем другое. Ну а тогда была – Победа! Конечно, и тогда ещё гибли люди, в Чехословакии были заварушки, но наши быстро урегулировали.
Семён пришёл в конце 45-го, а в 46-м родилась дочь Валя, в 43-м погиб сын Коля, ему надо было осенью в школу, а он подцепился за прицеп, а другим прицепом пришлёпнуло. Федосья опять одна хоронила, отец был на работе где-то в полях, когда приехал, уже всё закончилось. Одна и дома, и в поле, ведь тогда даже рожали в поле, родила – завернула в тряпку – покормила немного – отдохнула и опять работать. Ребёнка в шалаш положила и вечером опять покормит и босиком по скошенной стерне – бегом туда, сюда – даже без воды, не говоря о еде, а дома Юля с Валей. Юле уже было 8 – 9, приносила Валю на поле – покормить, ещё Коля был живой, помогал. А Юля носила еду отцу в поле – молока в бутылку нальёт да яиц сварит с картошкой, лучину и соль с хлебом в узелок, и босиком в поле. А там пока отец ел-спал немного, она в пустую бутылку насыпала пшеницы и собрала всё опять в узелок и побежала домой. А Федосья пришла в обед поесть и посмотреть на детей, а Юли нету, она через огороды вышла в поле, а Юля бежит, а за ней на коне какой-то гонится. Федосья бегом кинулась навстречу, подбежала – Юлю за себя поставила, а верховой прямо на мать прёт. Она схватила за узду коня, а потом в ноздри коню пальцами и голову на бок, и лошадь упала – она же загнанная была, запыхалась, и верховой упал, она его за волосья и его же кнутом так отхлестала. И спрашивает: за что ты дитя гнал? А он говорит: она зерно украла. Где же оно? – спрашивает, – она же пустая, а он показывает на узел. Да что же там может быть? Схватила узелок, развязала, и бутылка выпала и зерно рассыпалось… Он покраснел, глаза опустил. Он думал, этот узел всё пшеница. Отцу рассказали, он с ним поговорил, потом Юля бегала опять без страха».
Вот, пожалуй, самое интересное из тетрадки Любови Божковой.
Несколько фото – в источнике: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/pole-bitvy/zelyenaya-tetrad/


Эмиль Сокольский

Севастьяновы

Тридцать два года в глубине нижнего ящика моего письменного стола лежат маленький блокнот и аудиокассета «Denon». На обложке блокнота и на бумажной полоске кассеты одна и та же надпись: «Севастьяновы». Третий предмет – номер главной газеты СССР «Правда» от осени 1988 года, с которого и началась эта история, затерялся куда-то вместе со страной. Но я хорошо помню текст статьи, посвящённой Вячеславу Петровичу Севастьянову, на 90-м году жизни обитающему во французском пансионе, сыну редактора некогда главной газеты нашего края – «Донских областных ведомостей».В этой истории будет необъяснимо много совпадений, но первое – две непримиримые газеты: «буржуйская» и большевистская – каким-то непостижимым образом спустя 70 лет пересеклись в комнате старинного французского особняка, послужив поводом для рассказа о трёх поколениях казачьей семьи.
Рассказывает журналист и краевед Евгений Халдаев:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m2/3/art.aspx?art_id=1789