Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Эмиль Сокольский

Место душевной встречи

#Донсовсехсторон
Цимлянск – отчасти музей-заповедник под открытым небом: дремлющие, прикрытые листвой акаций коттеджи санаторно-курортного типа, построенные ещё в 1950-е, колоннада приморского парка, от которой протянулась аллея с весёлыми цветниками – прямо к четырнадцатиколонной ротонде, откуда открывается вид на неоглядное Цимлянское море (оно сразу под крутым обрывом), – именно морем его все и называют: местные и приезжие. И несомненным элементом этого заповедника, – элементом этнографического характера, – служит кафе «Встреча», – как весь Цимлянск, прочно погружённое в советское время. Да, это типичный советский общепит: простой, без каких-либо украшений зал, казённые клеёнчатые столы (и только один из них увенчивается сиротливой солонкой). Посуда самая простая, «столовская».
Оно существует уже много лет, с советских времён; здесь недорого – и вкусно: две поварихи готовят по-домашнему! Ассортимент небольшой, блюда простые, но – качественные. И ещё один момент: лучше приходить не позже двух часов дня: потом персонал собирается домой.
А рядом со «Встречей», чуть выше, на другой стороне улицы – кафе «Чайка»; и готовят вкусно, но цены там дороже и выбор больше; и внутри всё по-современному: столы со скатертью, солонки с перечницами, и работает, если верить расписанию, до часа ночи.
Но во «Встрече» душевней. Там даже напротив, на клумбе, какой-то шутник установил «памятник кораллу» (Цимлянское водохранилище способно обкатывать камни так, что они выглядят диковинными морскими окаменелостями).
Главное – не рассчитывать на эти кафе в выходные дни: иначе  уткнёшься в закрытые двери.
Итак, «Встреча», – самое простенькое на вид кафе в Цимлянске; здесь работают две поварихи, одна из них – начальница. Первое блюдо вместе со вторым (пюре или макароны с двумя настоящими домашними котлетами и обязательным капустно-морковным салатиком на краю тарелки) обходится не дороже ста рублей.
Недавно в помещении провели серьёзный ремонт, обновили интерьер, и это кажется странным: ведь уже не один год «Встреча» – под угрозой закрытия. Проложили паркет, поменяли потолок, двери, поставили вешалку у входа. Неужели угрозы больше нет, раз уж вложили деньги?
«Не уверена, – говорит начальница. – Может, власти решили действительно улучшить вид кафе, а может – отремонтировали для того, чтобы потом отобрать себе помещение и использовать его по другому назначению…»
Встречают в кафе радушно. За борщом приходят даже местные хозяйки: и самим не нужно готовить, и вкусный он необыкновенно.
И всё-таки тут малолюдно (бывает, что и вообще никого), заходят – отдыхающие (мама-папа-ребёнок), местные, всегда легко узнаваемые, одиночные алкоголики, скорбно, не садясь за столик, выпивающие по полному стакану. Здесь наблюдаешь естественность, какую-то одомашненность лиц любого присутствующего (в частных коммерческих кафе лица иные: в них проявляются какая-то значительность, лёгкая барственность и даже почти усталая искушённость жизнью, идущие не от внутреннего содержания посетителя, а от формы мебели, от обстановки и от неспешности выполнения заказа).
Бывали во «Встрече» и местные завсегдатаи: два врача, которые перед тем как идти на приём, заряжались каждый двумя стаканами креплёного вина (видимо, для твёрдости рук), и школьный учитель, типичный сельский интеллигент с открытым обаятельным лицом: он подходит к барной стойке и лишь здоровался – буфетчица тут же доставала из холодильника ледяную бутылку дешёвого портвейна. Учитель выпивал свои обязательные граммы со слабеющей улыбкой, просил ещё, запивал минералкой. Признался: а свою бутылку я ещё не допил. Оказывается: купили они с женой новый холодильник, старый вынесли во двор, чтобы со временем кому-нибудь отдать. И поскольку жена не одобряет пристрастие мужа к портвейну, учитель, чтобы не огорчать её, пил тайно (как случалось соответствующее настроение, – а случалось оно часто). Бутылку он прятал в морозилку старого холодильника, разве жена догадается туда заглянуть? А поскольку морозилка своих функций не выполняла и портвейн нагревался, учитель забегал освежаться холодненьким в кафе...
Сейчас алкоголя в кафе нет: вовремя не продлили договор на его торговлю. И барная стойка носит лишь декоративную функцию: раньше там записывали  заказ на бумажке и посетитель относил её к окошку раздачи; сейчас нужно подходить сразу к раздаче, там же и расплачиваться.
Конечно, случаются и поминальные обеды; но для обычных посетителей сохраняются два-три свободных столика. За одним из таких обедов мне довелось наблюдать. Из поминавших больше всего было пожилых женщин. На каждом столике (на четыре человека) – бутылка водки. Это в летнюю-то жару! Вся водка была выпита до дна; я видел, как женщины за ближним ко мне столом, опустошив бутылку, взяли с соседнего стола (где сидели недостаточно пьющие) недопитую – прикончить. Всё происходило почти в тишине (разговоры шли вполголоса). Окончив ужин, все так же тихо, культурно и вроде бы трезво разошлись.
Тихий городок, тихие люди.

Фото – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/est-gde-vstrechatsya/

Эмиль Сокольский

Встречи со станицей Калитвенской

#Донсовсехсторон
Станица Калитвéнская, что километрах в двадцати от Каменска-Шахтинского, одно из чудесных мест донской земли. А как чудесно здесь в ту пору, когда цветение вишен, яблонь и абрикосов щедро наряжает её улочки!
Чистые улочки, обставленные небогатыми домами на полуподвалах; во дворах белеют низкие сараи, кое-где вместо высоких заборов – оградки из дикого камня… Бедноватые курени, сарайчики и вишни в Калитвенской были всегда, а вот берёзы, которые часто встречаются на её улицах – по-видимому, новосёлы; и как же они прижились в станице, как они ей идут!
За чертой построек – уникальное староверческое кладбище с надгробиями XIX века; интересно побродить по этому небольшому полю, переходя от плиты к плите, которые почти все отличаются друг от друга, и всматриваясь в них. Но только беда в том, что с каждым годом всё трудней и трудней что-то прочесть: дожди, снега, ветра, мох делают своё дело. Но никто же не объявит это кладбище заповедной территорией, и никто не станет за ним следить из местных энтузиастов. Неужели оно исчезнет с лица земли?.. Сегодня уже некоторых плит не видно.
Романтичны едва приподнятый бережок Северского Донца, лесные дебри противоположной стороны реки (туда ещё в начале 2000-х ходил паром) и крутая Караульная гора, с которой открывается широкий вид на Донец.
Богатству в Калитвенской неоткуда было взяться. По свидетельству «Сборника областного статистического комитета», изданного в Новочеркасске в 1908 году, «камень, хрящ, солонец и сыпучий песок до того обильно залегают здесь, что в некоторых хуторах станицы этой население воздерживается от посева хлебов и вынуждено заниматься преимущественно одним скотоводством, ...земледелием же если и занимаются, то почти исключительно для получения соломы и половы для прокормления скота».
И, несмотря на это, как писали «Донские епархиальные ведомости» в 1884 году, «казаки здесь гостеприимны и довольно честны. Не было, например, случая, чтобы воровали хлеб с полей, земледельческие орудия, скот, находящийся на базах за станицею. В станице не в обычае даже на ночь запирать хаты. Но на сколько казаки честны дома, на столько не чисты на руку, говорят знающие люди, во время походов. Причину этого объясняют тем, что казаку совестно придти домой с пустыми руками. Между казаками нет нищих, и не в обычае – ходить по дворам по утрам с просьбами о милостыне, как то бывает по России». Далее сообщается о добронравии казачек – «они рано выходят замуж», и о недостатке казаков – ими «выпивается много водки», но, пожалуй, важней другое – то, что калитвенцы отличались «преданностию церкви».
«Одним из лучших в епархии»  назвали «Ведомости» храм во имя Успения Божией Матери, что стоит в центре,  и сегодня цена этим словам возросла. Он – поистине столичное творение, без провинциальных упрощений, и каким огромным кажется, когда смотришь на него из глубины переулков! Этот громадный «корабль», возведённый в 1833 году и напоминающий почерк прославленного Ивана Старова, словно перенесён сюда из Петербурга.
Но как мог появиться в небогатой станице такой богатый храм? А это заслуга войскового старшины Андрея Евстафьевича Хорошилова, человека весьма состоятельного; « Ведомости» рассказывают, что если, случалось, не хватало денег платить рабочим, он продавал свои косяки лошадей.
Вблизи храма находился обложенный гладким камнем колодец с целебной водой. Металлическая сень, которую мы видим на краю центральной площади, у церковной ограды, поставлена над другим колодцем, а тот самый, освящённый, находился близ теперешней автобусной остановки.
Закрытая перед войной, церковь пережила вражеский обстрел и дважды – пожар; местный колхоз, пока не обеднел, хранил здесь селитру и «дары полей». Расчисткой помещения в конце 80-х занимались пожилые станичницы. Много лет служил здесь отец Стефаний. Ни машины у него, ни велосипеда: все деньги тратил на благолепие церкви. Кормил всех на любые церковные праздники (с едой помогали местные жители); столы со двора даже не убирались. Однажды я застал здесь двух интеллигентных петербуржцев-реставраторов, они у тому времени уже пятый месяц жили в «каменке» (домике из дикого камня напротив церкви; а я гостил по соседству, в другой «каменке») и уже месяц как уходили в непродолжительные запои: «мы не выдержали: не привыкли столько времени жить вне города»; последний запой, впрочем, оказался продолжительным. Два вечера мы беседовали о том о сём, и я мужественно воздерживался – пил чаи; да и их дружески уговаривал: «Вы уже две недели как проспиртовываетесь. Ну хоть в завтра и в субботу, перед пасхальной службой, сделайте перерыв! Всего раз в две недели! Организму нужна встряска!»… А потом, как я узнал, отец Стефаний от них отказался, и с большим сожалением: специалисты были хорошие, многое успели сделать…
Но вот отец Стефаний перенёс инфаркт, да и ноги стали совсем никуда. Назначили отца Владислава, что живёт в Каменске с матушкой (матушка –жена священника); он приезжает сюда только по субботам-воскресеньям и на праздники – то есть только на богослужения. Ну и ещё если требовалось кого отпевать.
Первое, что сделал новый священник по назначении – забрал к себе домой отца Стефания, больного, слабенького, – выхаживать вместе с матушкой. Другими словами, взял к себе в семью.
Мы познакомились, присели. Отец Владислав, лет тридцати семи, крепкого сложения, с проникновенными, внимательными серыми глазами, говорил мне о необходимости исповеди, о том, что главное мы всё время стараемся заслонить второстепенным, третьестепенным, и без конца откладываем то, что нашей душе важнее всего и в чём есть единственный смысл нашей жизни. Говорил, что ни в коем случае нельзя никого судить, и даже оценивать: тот верует, а тот нет, один больше, другой меньше, тот грешит чаще, тот – реже: «Знаешь, это как в спорте: один бежит так, что уже и след его простыл, другой догоняет, третий где-то в середине, а четвёртый только учится – как правильно бежать, как дышать…» Ещё говорил, что погрязший в грехах, может, на смертном одре оглянется на свою жизнь и ужаснётся, и за эти страдания (оттого, что прошлого не вернёшь, не перепишешь) – не исключено, что всё ему простится…
Был четверг. Поздним вечером батюшке позвонили недавние переселенцы из Средней Азии (русские): утонул сын. Отец Владислав приехал в 11 вечера, провёл панихиду для четырёх человек (родители и родственники), – долгую, по всем правилам. «Родненькие, крепитесь», по-мужски сдержанно, серьёзно и сердечно произнёс он, выйдя на паперть, и потом ещё минут двадцать говорил опечаленным нужные, мудрые и в то же время простые человеческие слова.
Уезжая в час ночи, просил меня по всем вопросам, которые у меня могут возникнуть, звонить в любое время дня и ночи. И напутствуя, отечески положил мне ладонь на плечо – даже слегка прихлопнул, и я ощутил: железная рука!
«Они протягивали ему деньги – не взял, отказался наотрез», – шепнул мне потом сторож. – «Разве такое возможно?» – «У нашего батюшки – да. Говорит: вижу, небогатые люди, на ноги как следует пока не стали, какие ещё деньги…»
В прошлом отец Владислав вёл жизнь, которую не похвалишь, но потом, в результате несчастного случая, который с ним случился, крепко задумался о том, что нужно в корне себя менять.
Вскоре его перевели служить в Каменск; настоятелем Успенской церкви стал молодой отец Игорь.
…Пасхальное утро выдалось солнечным; я прошёл ниже по Донцу, к устью речки Калитвенец. «Не хочет ловиться, и всё! Уже не знаю, что на крючок цеплять! – ворчал рыбак».– «А жареная рыбка наживкой не подойдёт?» – с участием спросил сидевший поблизости один из разговлявшихся станичников. – «Вы едите жареную? Ах, так вот почему ко мне рыба боится идти!» – воскликнул рыбак.
К вечеру внезапно блеснула молния, зашумел ветер, закапал дождь – и так же внезапно всё затихло, небо просветлело – и озарилось радугой! Всё так, как писал уроженец станицы Старочеркасской Николай Туроверов:

Посмотри: над присмиревшей степью
Над грозою отшумевшей, над тобой
Радуга изогнутою цепью
Поднялась средь пыли дождевой.
Посмотри, не пропусти мгновенье,
Как сияет радужная цепь.
Это с небом ищет примиренья
Бурей растревоженная cтепь.

Много фото, сделанных в разное время: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/svetilniki-very/vesna-v-kalitvenskoy-stanitse-/



Эмиль Сокольский

Столовая не по-казачьи

В станице Ольгинской, как оказалось, есть столовая – близ магазина «Магнит». Но это громко сказано – столовая. Скорее буфет (витрина с бутербродами, булочками и подобным). Но и… всё-таки не совсем буфет: можно взять первое, а первое – это обычные пельмени, сваренные в их же собственном бульоне; причём надо подождать, пока они сварятся. Наверное, таким же образом готовится и второе, – не проверял. Хозяйкой – кореянка; вообще, в станице много корейцев; дети некоторых переселенцев занимаются в местной музыкальной школе. Новая жизнь казачьей станицы!



Collapse )
Эмиль Сокольский

Азовская шаурма

Оказывается, есть и «азовская шаурма». В городе Азове готовится, разумеется. В чём отличие от привычной шаурмы? Да просто подкладывается немного рыбы. «Хозяин нашего ларька придумал, вот и пишем так», – сказала продавщица.



Collapse )
Эмиль Сокольский

Южный борщ и северная уха

В блоге #Донсовсехсторон рассказывается о цимлянских борщах и заодно вспоминается технология приготовления не донской, а... северной, вятской ухи; насколько она отличается от донской? О том и речь.
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/o-tsimllyanskom-borshche-i-vyatskoy-ukhe/

Эмиль Сокольский

И столовая, и летнее кафе!

В Батайске, рядом с собором святой Троицы – столовая. Вроде бы место тихое (до центрального парка идти минут 15), но столовая, видимо, востребованная – ибо работает до 21 часа (выходные – суббота и воскресенье). Но вовнутрь хода нет: стоит стол. Пандемия! Где же вкушать пищу?
А оказывается, рядом ворота во внутренний двор, и там, как в летнем кафе – столы и столики. Земля – заасфальтрована.
Оказывается, столики стоят на территории, служившей въездом для грузовиков соседнего предприятия.
На воздухе – куда приятней, чем в помещении! Так что запрет попадать вовнутрь – в этот тёплый период сыграл положительную роль.



Эмиль Сокольский

Дождевой колодец

Редактировал воспоминания доктора биологических наук: Ростов-на-Дону в период оккупации (материал для «Донского временника»). Там есть такое место:
«Важными источниками пищи были дворы с плодовыми деревьями и кустарниками. Они росли и перед домами на улице. Здесь же женщины пытались выращивать картошку, овощи, лекарственные культуры, а курящие – табак. Мама где-то приобрела козу, которая снабжала меня молоком, а если что-то оставалось, передавала соседским детям. А нашим колодцем с пресной водой, вырытым дедушкой в довоенные годы (воду собирали с крыши) пользовались все соседи».
Так вот, о колодце я ничего не понял. Причём тут вода с крыши, если она должна идти из-под земли?
Я позвонил автору, Виктору Аркадьевичу Миноранскому, и он всё разъяснил. В результате я изменил концовку предложения на понятную:
«А нашим колодцем с пресной водой, вырытым дедушкой в довоенные годы, пользовались все соседи. Теперешнее поколение не знает таких колодцев. Они представляли из себя обложенную кирпичом и забетонированную цистерну, к которой с железной крыши была подведена труба; во время дождей в неё собиралась вода».

В одном из ростовских дворов частного сектора:


Эмиль Сокольский

О «красотах» войны

Как-то я пожаловался одному фронтовику: смотрю фильмы про войну, снятые в последнее время, – и часто вижу прежде всего актёров. Играют недосыпание, усталость, – но лица свежи, сыты…
Он ответил: а как сыграешь трагедию?
И вспомнился мне рассказ другого фронтовика, – точнее, фрагмент из него, связанный с нашими Сальскими степями )местами бывших калмыцких кочевий).
Зима 42-го, шли калмыцкими степями. Под вечер, промокшие, остановились на ночлег. Дом топить нечем: где там дерево взять? А ночью мороз. До утра в батальоне многие не дожили.
Нужно рыть окопы, устраивать землянки, а как долбить замёрзший песок? Старались как могли. А из-за голода не было сил! Хлеб привозили из Астрахани – по дороге он превращался в камень. Резать невозможно: только пилой и топором….
Откормился у старушки: двое суток жил у неё с товарищем, съели все запасы солёных помидоров. «Ведь мы знали только мёрзлый хлеб и пшённого суп на горькой воде… Как такое "знание" сыграть?»
Однажды я узнал, что фронтовик Владимир Богомолов запретил экранизировать свой роман «В августе сорок четвёртого»: причина – режиссёра больше интересовал сюжет, чем психология. Позже вроде бы его уговорили – но Богомолов потребовал снять своё имя с титров: писателя возмутили «кинематографические красоты».
Ну например. 20 км от линии фронта, а солдаты идут в касках. На хрена?! – ведь тяжесть какая, головы поотвалятся! Режиссёр убеждает: на касках отражается свет прожектора, эффект! Да какой же тут может быть эффект, когда в таких ситуациях была строжайшая светомаскировка!
И так далее и тому подобное.


Эмиль Сокольский

Ещё о немецких колониях

До Великой Отечественной войны на территории современного Мартыновскоо района существовала большая немецкая сельскохозяйственная колония.
Об этом подробно здесь:
https://bloknot-volgodonsk.ru/news/do-voyny-v-romanovskom-rayone-sushchestvovala-bolsh





До Великой Отечественной войны на территории современного Мартыновского района существовала большая немецкая сельскохозяйственная колония.

Если на машине выехать из Большой Мартыновки на юг, за хутором Арбузов асфальтированная дорога упирается в Донской магистральный канал, а затем поворачивает направо. А на другом берегу к каналу примыкает балка Мокрая Ряска.

 Подробнее: https://bloknot-volgodonsk.ru/news/do-voyny-v-romanovskom-rayone-sushchestvovala-bolsh
До Великой Отечественной войны на территории современного Мартыновского района существовала большая немецкая сельскохозяйственная колония.

Если на машине выехать из Большой Мартыновки на юг, за хутором Арбузов асфальтированная дорога упирается в Донской магистральный канал, а затем поворачивает направо. А на другом берегу к каналу примыкает балка Мокрая Ряска. 

 Подробнее:  https://bloknot-volgodonsk.ru/news/do-voyny-v-romanovskom-rayone-sushchestvovala-bolsh

До Великой Отечественной войны на территории современного Мартыновского района существовала большая немецкая сельскохозяйственная колония.

Если на машине выехать из Большой Мартыновки на юг, за хутором Арбузов асфальтированная дорога упирается в Донской магистральный канал, а затем поворачивает направо. А на другом берегу к каналу примыкает балка Мокрая Ряска. 

 Подробнее:  https://bloknot-volgodonsk.ru/news/do-voyny-v-romanovskom-rayone-sushchestvovala-bolsh
Эмиль Сокольский

Застольные ситуации

И ещё фрагмент из исследования Ирина Манкевич «Чехов и окрестности», касающийся не только застолья, но и болезни и смерти Чехова.
«"В некотором смысле биография Чехова – это история его болезни. Туберкулёз определил течение его жизни, и он же её и оборвал" (цитата из Д. Рейфилда "Жизнь Антона Чехова"). Туберкулёз определил и линию застольной жизни Чехова. С одной стороны, отсутствие полноценного питания с самых ранних лет, семейная предрасположенность к туберкулёзу и небрежение родителей Антона Павловича к симптомам его раннего "катара кишок", не считавшегося в те времена болезнью, вынуждали Чехова в своей душе и теле эпикурейское отношение к жизни. С другой стороны – литературная слава, сделавшая Чехова одновременно и принцем и нищим, зависимым от семейных обстоятельств, издателей, просителей, почитателей и любящих женщин не давала ему возможность, дыша полной грудью, вести столь вожделенный им праздный образ жизни. Вместе с каплями рабской крови Чехов в буквальном смысле слова утрачивал и свою, живую кровь, а вместе с ней и желание вкушать радости бытия – здоровый стол и любовь к женщине
Письма Чехова и воспоминания о нём современников свидетельствуют о том, что отношение Чехова к еде как таковой во многом, если не всецело, определялось течением его болезни. А меню чеховских завтраков, обедов и ужинов зависело не столько от его личного выбора, сколько от тех застольных ситуаций. в которых он вольно или невольно оказывался».