Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Эмиль Сокольский

Белелюбские: сын и отец

#Донсовсехсторон
Имя Николая Аполлоновича Белелюбского для Ростова-на-Дону не чужое. Уроженец Харькова, этот замечательный инженер-мостостроитель, действительный член Императорской Академии Художеств, с золотой медалью окончил таганрогскую гимназию. После учёбы в Петербургском институте инженеров путей сообщения остался в нём работать репетитором на кафедре строительной механики, а через несколько лет, будучи уже экстраординарным профессором на той же кафедре, основал лабораторию, которая занималась механическим исследованием строительных материалов.
Помимо лекций по строительной механике в своём институте он преподавал строительное искусство в Горном Институте, в Институте гражданских инженеров, в Высшем художественном училище при Академии художеств и на Высших женских политехнических курсах.
По проектам Белелюбского построено много мостов (в большинстве из них впервые в мире применялась конструкция свободных поперечных балок); один из них – Большеохтинский в Петербурге – радует глаз как высокое произведение искусства.
Был и ростовской проект, завершённый  в 1917 году, – «американский», как прозвали его просвещённые ростовчане: такого типа трёхпролётные арочные мосты с подъёмной средней фермой стали появляться в Штатах с конца XIX века. В России произведение Белелюбского стало новшеством.
Осенью 1941-го от моста остались лишь опоры: отступающая Красная Армия взорвала его. Но особо  жалеть об этом не стоит: возведённый в 1952 году новый мост через Дон повторяет облик прежнего.
История ростовских мостов довольно известна, и не ради неё я затевал этот рассказ. Необычная встреча со стариной, имеющей отношение к фамилии знаменитого мостостроителя, произошла у меня в хуторе Большой Лог, что близ города Аксая
В V-й книге многотомного труда французского географа и историка, члена Парижского географического общества Элизе Реклю «Земля и люди. Всеобщая география» (Петербург, 1883) есть интересный фрагмент об основании Новочеркасска. «Станицей Александровской» и «оврагом Большой Лог» он называет два хутора, что находятся по соседству: соответственно Александровка и Большой Лог при речке Аксай.
Итак, о Новочеркасске:
«…местоположение его представляло одно важное неудобство, именно отсутствие поблизости годной для питья воды: на юге Аксай катит болотистую воду; на севере течёт солоноватая река, как о том свидетельствует само имя её Тузлов, происходящее от татарского корня, означающего рассол; на северо-востоке овраг, служащий руслом речки Кадамовки, почти всегда бывает сухой. По этой причине городские казаки собирались было предпринять второе переселение, чтобы выбрать где-нибудь более удобное место жительства, но император Николай Павлович повелел в 1837 году оставить город на прежнем месте, на Новочеркасском крутояре; вследствие этого были выкопаны цистерны, пробовали рыть артезианский колодезь, затем построили водопровод длиною около 27 вёрст; вода берётся на юго-западе, близ станицы Александровской и в овраге Большой Лог, и поднимается посредством паровых машин; таким способом ежедневно доставляется в Новочеркасск от 42,000 до 53,000 кубич. футов воды. Благодаря этому обилию чистой воды, благодаря каменному углю, привозимому по железной дороге из Грушевки или станицы Грушевской, столица Войска Донского быстро разрослась, и многочисленные здания придали ей вид настоящего города».
Со старой автодороги из Ростова в Новочеркасск, которая пересекает хутор Большой Лог, бросается в глаза старинный каменный домик официального облика, прикрытый серебристыми тополями. Это главная достопримечательность хутора, свидетель далёкой старины. Такой кирпич, такую кладку не спутаешь с современными строениями. И действительно – на доме таблица, извещающая, что он «построен в 1865 году строителем водопровода инженером Аполлоном Васильевичем Белелюбским».
Отец Николая Аполлоновича Белелюбского в 1844 году участвовал в изысканиях с целью строительства шоссе от Харькова до Новочеркасска (тогда ему было двадцать шесть лет). В 1855-м, во время Крымской войны, Аполлон Васильевич отвечал за строительство оборонительных сооружений вокруг Ростова. В 1855 – 1868 годах в чине штабс-капитана по поручению войскового атамана Михаила Григорьевича Хомутова он занимался устройством новочеркасского водопровода, одновременно устраивая в Нахичевани бассейн для снабжения города питьевой водой. А в 1860 – 1864 годах проводил изыскания для организации водоснабжения Ростова-на-Дону.
В 1875 году инспектор Курско-Киевской железной дороги Аполлон Васильевич Белелюбский стал действительным статским советником. Правительство высоко ценило его: удостоило орденами св. Станислава 2 степени с императорской короной, св. Владимира 4 степени, св. Анны 2 степени, Монаршей благодарностью, знаком отличия беспорочной службы за пятнадцать лет, медалью «В память войны 1853 – 1856». Умер Аполлон Васильевич 19 марта 1878 года.
Мне не удалось найти фотографии Аполлона Белелюбского. Зато – вот такой уникальный памятник ему остался в хуторе Большой Лог, – и не просто памятник, а «объект охраны»: водопровод продолжает действовать, – по крайней мере, на хуторян воды вполне хватает.
Фото – в источнике: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/chelovek-v-istorii/inzhenery-belelyubskie-na-donu/

Эмиль Сокольский

Священник Илия Попов

Илия Попов, последний представитель донской казачьей церковно-священнической династии, родился 20 июля (1 августа по новому стилю) 1871 года в станице Кочетовской 1-го Донского округа Области войска Донского.
Его отец Виктор Михайлович Попов начал церковную службу в возрасте четырнадцати лет в 1860 году, в 1884-м был рукоположен в сан диакона, а продолжалось его беспорочное служение в течение 56 лет.
Об этом необыкновенном человеке рассказывает доктор физико-математических наук Алексей Сухарев:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m8/3/art.aspx?art_id=1810

Эмиль Сокольский

Немецкие колонии в Тарасовском районе

На региональной топографической карте до настоящего времени сохранились в ближайших окрестностях двух поселений Тарасовского района Ростовской области, севернее слободы Курно-Липовка и восточнее хутора Россошь, три характерных урочища: Липово-Романовка, Погореловка и Сидоро-Ивановка. Это месторасположение бывших немецких колоний ко времени начала коллективизации, когда на донской земле создавались немецкие колхозы.
Подробную статью на эту тему историка Александра Скорика читайте на сайте «Донского временника»:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m1/25/art.aspx?art_id=1793

Эмиль Сокольский

Ростов: время нэпа

Буржуазия встретила речь Ленина о продналоге как свидетельство банкротства коммунизма. Живший в одном с нами доме мануфактурист Минкин говорил: « Без нас не могут обойтись! Опять буржуи стали хорошими! Но мы ещё подумаем, начинать ли дело. А то могут, как в средние века с евреями поступали – давали богатеть, а потом опять отбирали. Верить нельзя, хотя Ленин и утверждает, что нэп всерьёз и надолго». А старый (бывший варшавский) профессор сказал: « Не только всерьёз и надолго, а насовсем».
Полностью текст о Ростове времени НЭПа (автор профессо А.Ладыженский) читайте в «Донском временнике»:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m3/0/art.aspx?art_id=1792

Эмиль Сокольский

Донские казаки – к присяге

29 августа 1671 года в войсковой столице Черкасске прошла церемония приведения к крестному целованью казаков Войска Донского на верность царю Алексею Михайловичу, царице Наталье Кирилловне и царским детям. Дата была названа в Посольском приказе стольником полковником Григорием Косаговым, посланным на Дон для проведения этой церемонии.
Такое важное событие нашло отражение в историографии. В. Д. Сухоруков отметил, что приведение донских казаков к присяге должно было обеспечить «отвращение на Дону возмущений», «подобных Разинскому восстанию». Требование правительства о присяге казаки готовы были выполнить далеко не сразу, и «четыре дни» они пытались сопротивляться, однако в конце концов были вынуждены принять присягу. В. Д. Сухоруков излагал общее содержание текста присяги.
Статью профессора Николая Мининкова читайте на сайте «...По войсковому праву казнить...» читайте на сайте  «Донского временника»:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m3/0/art.aspx?art_id=1790

Эмиль Сокольский

Севастьяновы

Тридцать два года в глубине нижнего ящика моего письменного стола лежат маленький блокнот и аудиокассета «Denon». На обложке блокнота и на бумажной полоске кассеты одна и та же надпись: «Севастьяновы». Третий предмет – номер главной газеты СССР «Правда» от осени 1988 года, с которого и началась эта история, затерялся куда-то вместе со страной. Но я хорошо помню текст статьи, посвящённой Вячеславу Петровичу Севастьянову, на 90-м году жизни обитающему во французском пансионе, сыну редактора некогда главной газеты нашего края – «Донских областных ведомостей».В этой истории будет необъяснимо много совпадений, но первое – две непримиримые газеты: «буржуйская» и большевистская – каким-то непостижимым образом спустя 70 лет пересеклись в комнате старинного французского особняка, послужив поводом для рассказа о трёх поколениях казачьей семьи.
Рассказывает журналист и краевед Евгений Халдаев:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m2/3/art.aspx?art_id=1789

Эмиль Сокольский

Памяти Виталия Сёмина

Прозаик, эссеист Александр Мелихов напомнил, а мы забыли…
«12 июня 1927 года родился писатель Виталий Семин.
Я рад поводу напомнить об этом подзабытом первоклассном прозаике. Пятнадцатилетним мальчишкой угнанном из родного Ростова-на-Дону в нацистскую Германию, отмотавшем там до конца войны полуголодным замученным остарбайтером. Эта каторга и на родине не прошла ему даром. В 1953 году Семин был отчислен из Ростовского пединститута и отправлен на строительство Куйбышевской ГЭС, с 1954-го по 1956-й с незаконченным высшим потрудился сельским учителем и только в 1957-м заочно закончил Таганрогский педагогический и получил разрешение вернуться в Ростов в качестве преподавателя автодорожного техникума.
Никто не хотел бы для себя такой биографии, но писатели умеют создавать творческие победы из житейских поражений: из всех этих мытарств и полумытарств Семин на своей шкуре узнал жизнь советских низов. И когда он фотографически точно написал о быте простых советских людей, его повесть “Семеро в одном доме”, 1965 году опубликованная в журнале «Новый мир», сделалась сенсацией. Сегодняшние молодые люди, знающие цену точному писательскому слову, наверняка оценят ее и сегодня, но вряд ли поймут, из-за чего здесь было поднимать бучу: отлично изображены обычные люди со своими достоинствам и недостатками, а центральный женский образ – Муля – прямо-таки шедеврален сочетанием наивной приземленности и, временами, почти святости. Но в те годы эта гиперреалистическая правда считалась очернением.
Очень советую прочитать!
Тогдашний властитель дум Виктор Некрасов после разносной статьи утешал молодого автора: “С некоторым опозданием, зато с громадным наслаждением прочитал Вашу Великолепную Семёрку! Читал, не отрываясь, и всё радовался, радовался, радовался, хотя совсем не о радостном Вы пишете. И появлению статьи обрадовался, хотя, опять же,
ничего радостного в этом нету… Значит, своей „видимостью правды“ Вы задели, попали в точку, под самое дыхало дали”.
Роман «Нагрудный знак „ОСТ“» о нацистской каторге вышел с большим опозданием в «Дружбе народов» в 1976 году. На немецкой каторге, как и на шаламовской, ближайшими врагами оказываются блатные – они отнимают у людей последний уголок, где они бы чувствовали себя в безопасности. И немцев ненавидят только как конвоиров.
А вот простецкий здоровый парень, когда появляется возможность расправляться с немцами безнаказанно, отказывается это делать и говорит, набычась: “Им можно, а нам нельзя”.
Герои Виталия Семина ухитрялись сохранить не только жизнь, но и благородство».

Эмиль Сокольский

У поворота реки

#Донсовсехсторон
Северский Донец здесь спокоен и невелик; берега низкие, ровные, и только Краснодонецкая – на возвышенности, издалека узнаваемая по синей церкви на самом верху.
Образованная в 1775 году на низменном берегу, станица называлась, конечно, иначе – в честь императрицы Екатерины II. Но через два года казаки признали свою оплошность с выбранным местом: по весне их дома, которых к тому времени насчитывалось всего с десяток, заливало водой, и пришлось перенести поселение верстой ниже по берегу. Однако и здесь получилась неудача: песчаный грунт, на котором казаки обосновались, был неблагоприятен ни для строительства, ни для земледелия. И станицу перенесли на нынешнее место.
Стоит пересечь реку по понтонному мосту и ступить на станичный берег, – то, что воспринималось как возвышенность, оказывается нешуточной горой. Ступеньки круто взбираются на улицу, которая идёт на подъём. По левую сторону жилые дома, по правую – магазинчики и Дом культуры с колоннами от самой земли. А в перспективе, на вершине горы, прикрытая снизу ольховым сквером, выставившим перед собой на постаменте обелиск героям, – деревянная Екатерининская церковь, ещё более величественная, чем издалека. Поставленная в 1879 году и обнесённая каменной оградой, она, крепкая, статная, непреклонно стоит и служит – тогда как от многих каменных храмов на донской земле не осталось и фундамента...
Пение колокола, который, как уверяют местные жители, был слышен до самой Белой Калитвы, впервые умолкло ещё до войны: церковь превратили в зернохранилище. Поручение срезать купола (основного здания и колокольни) вызвался исполнить дядя Гриша. Перед оккупацией церковь чуть не взорвали – не хотели, чтобы зерно досталось немцам, да женщины взмолились: у нас у всех семьи, дети голодные, мы лучше по-быстрому разберём зерно по домам! Разобрали; взрывать стало незачем. А при обороне станицы послужила колокольня: на ней прятался наш миномётчик. Когда немцы бомбили станицу – бомбы разрывались в стороне от церкви. Одна угодила в дом Григория Петровича, погибли жена и дочь...
Заняв Екатерининскую (я так и буду называть станицу – Екатерининская, хоть в 1920-м её и переименовали), немцы распорядились открыть церковь для богослужений; а после войны по решению местных властей её снова закрыли: просто заперли, и так, пустой, простояла она до 1985 года. А дядя Гриша, горюя («две головы срезал – двух и лишился!»), смастерил и кровлю, и купола (правда, это не совсем купола – скорее шляпы; впрочем, можно сказать иначе: благодаря этим жестяным колпакам церковь немного напоминает русский терем, с налётом «финского» модерна»). Облагораживанием здания занимались и рабочие, и жители – не только станицы, но и окрестных хуторов; с материалами помогал колхоз. А вместо разобранной каменной ограды поставили металлическую.
Помимо церкви, в станице многое дышит стариной, и главная «старина» Екатерининской – её расположение. Части, на которые условно делится станица, до сих пор носят в народе свои исторические названия. Срединой именуют центральную – от реки и до вершины горы. Выше идёт Рынок, где можно найти несколько выразительных куреней. Правее – Кипучий колодец, – западная окраина. К северу, возвышенным побережьем Донца, за балкой, по пескам тянется Куликовка, – не случайно там насадили сосновую рощицу, чтобы остановить их нашествие на станицу. А за Куликовкой уже дальний угол Екатерининской – Наумово, с привычной для этих мест растительностью: тополями, ольхой, ивами и дикими абрикосами (жердёлами). Южнее, за ручьём, который носит название Соколовская балка – самая тихая сторона станицы и самая разбросанная. Вечером, когда в домах повсюду зажигают огоньки, Забалка кажется отдельным хуторком, не имеющим к станице никакого отношения.
Забалку можно пройти тропинкой по-над каменистым берегом излучины Донца (мимо бугорков, разделённых влажными балочками,  мимо одиноко вышедших к реке домов, мимо диковинных сооружений из ветвей деревьев, похожих на строительные козлы, – это мостки для рыбаков, по-местному «кроватки»), – и впереди, на крутом повороте реки, глазам предстанет самое красивое место в окрестностях станицы.
Здесь берег неожиданно вздымается многослойной скальной грядой. Особо мощный уступ напирает на реку и глубоко уходит под воду. Тропинка берёт подъём на вершину яра, усеянную кустистой акацией, ковылью и чабрецом. Отсюда открываются замечательные виды: на хутор Виноградный, что напротив, на правобережные обрывы, вырастающие за хутором, на леса, покрывающие левобережье почти до горизонта, и на Екатерининскую, полуспрятанную за поворотом реки. А за яром, в распадках которого уютно поселились ивы и ольха, карьер: здесь собирают пластушки – слоистый известняк, пригодный для строительства сараев и дворовых оград.
Если от карьера спуститься в лесок, или «кут», как говорят екатерининцы (и скалы потому называют Кутовскими), тропинка приведёт к полноводному ручью, который проделывает петлю и нехотя вливается в Северский Донец. И отсюда, берегом Донца, можно прийти к тому самому выступу скал, который нависает над рекой, словно грозя при первом удобном случае навалиться на неё всей своей страшной тяжестью. Перед выступом, у подножья гряды, где скалы в сквозной листве ив и вязов отступают от воды, отводя место каменистому берегу, выходят родники: один сочится из-под камней, другой сыплется дождиком с обнажённого корня старого дерева, третий неслышно наполняет ванночку низкого тёмного грота, четвёртый напором изливается из скального отверстия.
Чтобы покинуть это удивительное место, требуется волевое усилие. Но оно вознаграждается: ведь поднявшись обратно на скальную гряду, снова любуешься завораживающим речным поворотом. А как покинуть вершину этой гряды? – только уговорив себя: обязательно, обязательно вернёмся…
Много фотографий – в источнике:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/mnogolikaya-stanitsa/


Эмиль Сокольский

О баронессе Кампенгаузен

Барон Балтазар Балтазарович Кампенгаузен (1772–1823) заработал безупречную репутацию многолетней службой в высших органах государственной власти Российской империи. В пору его градоначальства Таганрог превратился в крупный торговый центр юга России. Жена барона красавица Прасковья Петровна (1780–1869), напротив, оставила о себе не лучшую память. Попробуем больше узнать о баронессе через призму характеров и поступков близких к ней людей: отца, брата, мужа, возлюбленного и духовного наставника.

Рассказывает Елена Высоцкая:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m2/3/art.aspx?art_id=1788

Эмиль Сокольский

Школа недоброй памяти

#Донсовсехсторон
«Впечатление унылой пустынности и ненужности»… Тоска при виде домиков «с подслеповатыми окнами и неизменными ставнями»… «Кажется, что бродишь по тихому кладбищу»… Безличный город, где «уныло… живут хмурые люди, где жизнь похожа на грустные сумерки»…
И это – о Таганроге? Невольно думается: тогда, в начале века, всем писавшим о родине Чехова казалось признаком хорошего тона закреплять за городом незавидную репутацию: захолустье, беспросветная провинция, – ибо Чехов «не был бы Чеховым, если бы не родился в Таганроге»… А рассказывать о манящем своеобразии этого колоритного города – едва ли «по-чеховски»: как же без серой жизни, ионычей и «футлярных людей»…
Однако – если Чехова прочитать внимательнее? «Город чистенький и красивый, как игрушка, стоял на высоком берегу и уж подергивался вечерним туманом. Золотые главы его церквей, окна и зелень, отражали в себе заходившее солнце». – «Огни», один из лучших его рассказов, по всем приметам таганрогский…
Стоит сегодня приехать в Таганрог –  и думаешь: как же справедливы эти слова! Все так: город чистенький и красивый. Хоть и не сверкают уж золотом церковные главы, но так же радуют на тенистых нешироких улицах, располагающих к неторопливым прогулкам, разностильные особняки XIX века; так же вызывают любопытство внутренние дворики за устарело важными пилонами ворот, будто подслушаешь там, как некогда, диковинную греческую речь… Этих двориков, этих особняков – видимо-невидимо; открываются они порою совсем неожиданно, во весь рост, целиком, а порою равнодушно прячутся в листве белых акаций, каштанов, клёнов и ясеней, которыми засажен весь Таганрог: хватит, сколько уж разного люда пересмотрело нас… И чем глубже заходишь в старый город, тем больше видишь, что, по сути, мало он изменился внешне со времён Чехова, и новые многоэтажки, встающие время от времени на пути, лишь необходимая уступка времени…
В Таганроге не хочется спешить; особенно – если любишь Чехова. Многое здесь о нём рассказывает: торговые ряды, дом купца Моисеева с «лавкой Чеховых», домик, где родился Антон Павлович, дома его знакомых, гимназия, городской сад, театр… И приятно, что пусть и медленно, но возвращаются исконные названия улиц.
Одна из них, некогда сплошь заселенная греками, десятилетиями носила имя III Интернационала. Узкая и тенистая, Греческая улица хорошо сохранила свой старинный облик: невысокие дома в стиле «южнорусского» классицизма, мраморные солнечные часы, каменная лестница, дом Ипполита Чайковского (брата знаменитого композитора), дворец Александра I… Есть и  достопамятность, спрятанная от глаз непосвящённых. Найти её непросто; но с Антоном Павловичем, с его ранним детством она связана поболее, нежели остальные. Это – бывшая церковно-приходская школа при церкви Константина и Елены, возведённой специально для греческого населения Таганрога в самом начале XIX века.
Что заставило Павла Егоровича Чехова пойти наперекор жене Евгении Яковлевне и определить в 1868 году сыновей в школу, где обучение велось на новогреческом или, в лучшем случае, на ломаном русском языке? Намерения были серьёзные: будущее сыновей он видел на службе в торговых конторах богатых греков.
Хорошо шли торговые дела у этих заморских переселенцев! Содержали итальянскую оперу, симфонический оркестр, церковь свою обустроили по-царски: колонны c золотыми капителями, иконы в драгоценных, стиля рококо, рамах, – да еще императрица Елизавета, очарованная мелодичным звоном церковного колокола, в 1826 году пожертвовала на иконостас одну тысячу рублей и позолоченную церковную утварь… Содержали греки и церковно-приходскую школу с училищем для будущих хористов – «граждан города греческого происхождения»: детей матросов, шкиперов, ремесленников и прочих представителей скромных профессий.
«Не люблю я вспоминать о ней. Много испортила она моих детских радостей», – говорил незадолго перед смертью Антон Павлович. Старший же брат, Александр Павлович, на воспоминание отважился. Его рассказ про обучение в греческой школе, действительно, не о радостях.
Тридцатилетний Николай Спиридонович Вучина, не считая своего помощника Спиро, был единственным преподавателем в школе. «Невежественный, огромного роста, рыжий грек, неряшливо и грязно одетый», по словам Александра Чехова, «он почти ничего не делал и только дрался и изобретал для учеников наказания».
Такая категоричность, на первый взгляд, кажется преувеличением. Однако никто не оставил свидетельств тому, что Вучина обладал какими-либо иными талантами… Конечно, ученики его боялись: никому не хотелось быть битым линейкой, не щадившей ни ладоней, ни голов; никому не хотелось простаивать на коленях или оставаться без обеда в запертом классе, где в шесть рядов – в соответствии с количеством классов – мрачно выстраивались грязные парты. И всё же мучителя старались не оставлять без возмездия. Выбравшись из класса «на свободу» – к тенистой ограде церковного двора, Антон вместе со своими сверстниками, учащимися младших классов, принимался за игры, одна из которых вызывала весьма острые ощущения. Подойдя к открытому окну, из которого доносились вещания Вучины очередным испуганно затихшим воспитанникам, мальчуганы, каждый в меру своих вокальных данных, принимались распевать: «Грек-пендос, на паре колёс воды не довёз» (пендосами русские таганрожцы насмешливо прозывали греков). Это было для Антона, пожалуй, поинтересней, чем петь в греческой церкви! – обязанность, вменённая ему отцом, фанатиком хорового пения.
Реакция Вучины была мгновенной. С яростными криками на родном языке вы-бегал он во двор, размахивая линейкой – уже бесполезной, ибо мстители-проказники успевали разбежаться. Виноватым оставался класс, куда возвращался озлобленный «педагог»…
К некоторым ученикам, правда, Вучина относился внимательнее: для того их родители и преподносили ему экзотические фрукты, вино и табак, а то и попросту деньги. Братья Чеховы к таким ученикам не относились.
Итог двухлетнего обучения в школе был плачевен. Пение в церкви с тех пор Антон воспринимал как каторгу, а по-гречески – не смог прочесть и полслова, когда однажды, во время рождественских каникул, отец заставил его похвалиться знаниями перед гостями. А через много лет Антон Павлович удивлялся своему старшему брату: «Ты, однако же, несмотря на свои старые годы, всё ещё помнишь греческий язык. А вот я так совсем не знаю его, хотя когда-то учился в греческой школе».
В 1868 году сбылось желание Евгении Яковлевны: Антон и Николай прервали обучение на Греческой и поступили в городскую классическую гимназию. Деспотизм Вучины остался навсегда в прошлом, «певческая» же каторга для детей-Чеховых – по воле отца – продолжалась…
С той поры представительная Константино-Еленинская церковь у Чехова вызывала грустные воспоминания… А у других – умиление и восхищение: уж больно хороша! Выстроенная в традициях «русского ампира», обращалась она к улице высокой папертью с треугольным фронтоном, трехъярусной колокольней и служила, пожалуй, главным ее украшением. Дворец Александра I, что стоял чуть дальше, выглядел весьма многозначительно, но официально и суховато… Службы в церкви проходили до 1938 года, пока всех греков-священнослужителей, живших в домиках при церковном дворе среди обширного греческого кладбища, не арестовали. Осенью того же года принялись за уничтожение церкви.
Окончательно её разобрали после войны, когда в подвалах на всякий случай ре-шили устроить бомбоубежище. Работы велись под надзором представителей КГБ: мало ли какие драгоценности обнаружатся под слоем земли и кирпичей… Бомбоубежище вскоре присмотрели себе беспризорники. А вышедшая в 1954 году в Ростове-на-Дону брошюра «Чеховские места в Таганроге» сообщала: «В квартале между Тургеневским и Украинским переулками сохранилось здание бывшей греческой церкви». Имелся в виду обезображенный корпус колокольни… Информация устарела уже через два года: на месте колокольни выросла «хрущёвка». А на месте засыпанного-таки бомбоубежища – беседка.
Бывшую греческую школу я нашёл в один из тёплых, сухих и прозрачных дней бабьего лета… Осень в Приазовье – не празднично-золотая, не акварельно-задумчивая, как в Средней России; здесь она грубее, откровеннее: жёлтая, лиловая, оранжевая, как деревенская одежда из бабушкиного гардероба. Жёлтым, лиловым, оранжевым – прикрывались старенькие, без признаков жизни дома на Греческой – будто со времен греков никто в них так и не поселялся… Каменная лестница к се-рому заливу, тумба солнечных часов, дом Чайковского; ещё несколько шагов – и пятиэтажный белокирпичный дом: Греческая, 54.
Во дворе, по правую сторону начинался проулок: справа глухая кирпичная стена, слева – металлический забор; за ним проглядывает широкий треугольный фронтон из старого кирпича, с чердачным окном, – это и есть признак греческой школы.
Ныне здание занимают два хозяина, и дворик, соответственно, поделен на две части: то есть чтобы его осмотреть, нужно дважды исхитряться как-то «брать высоту»: в первом случае подставить под ноги ящик, оказавшийся рядом по счастливой случайности, во втором – постараться взобраться на ствол дерева… впрочем, за этим странным занятием меня застала вышедшая хозяйка и попросту предложила цивилизованно войти во двор. Там я увидел невысокий цоколь из длинного камня, большие окна с прямыми сандриками (выступами над ними) и подоконными нишами. При-стройка с крыльцом – уже работа сегодняшнего времени.
Да, с изгнанием из дома последнего священнослужителя, дьякона Анастасия Ласкаратоса, новые владельцы (напрочь лишенные вкуса) каждый на свой лад стремились вытравить и дух этого старинного пристанища, неузнаваемо изменяя его об-лик.
Простить их? Почему бы нет, ведь Чехов все равно не любил вспоминать эту школу.
Фотографии – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/pamyati-grecheskoy-shkoly/