Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Эмиль Сокольский

Письма к Фёдору Крюкову

В документальном фонде Музея истории донского казачества хранятся письма, адресованные Фёдору Дмитриевичу Крюкову, писателю-казаку, члену I Государственной думы (1906). Среди нескольких десятков писем разных лиц, – одно принадлежит казачьему офицеру Леониду Ивановичу Степанову.
Очередная публикация о Фёдоре Крюкове, автор – Светлана Чибисова:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m18/1/art.aspx?art_id=1821

Эмиль Сокольский

Об архиве Фёдора Крюкова

В одном из последних писем Фёдора Дмитриевича Крюкова к своему другу и соратнику Николаю Пудовичу Асееву «наш светлый пророк» и «бытописатель Дона» (С. Пинус) оставил такие завещательные строки: «Коля, береги архив – это моё вечное поселение на земле. Там есть вещи, которые пригодятся кому-либо. Это на случай, если меня не станет».
В «Донском временнике» опубликована статья исследователя Леонида Доды:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m18/1/art.aspx?art_id=1819


Эмиль Сокольский

Один день Пушкина

Преподаватель, писатель и композитор Сергей Сурин, живущий в Петербурге, прислал такое письмо:
«Вышел первый текст моего проекта “Один день Александра Сергеевича”. 24 июня 1 июля 1824 год. Буду благодарен за информационную поддержку – может, найдутся ростовчане, кому это будет интересно. Вместе победим неведение и уныние!»
https://www.rewizor.ru/literature/spetsproekty/odin-d...
У Сергея Сурина есть страничка в Фейсбуке: там много чего интересного.

Эмиль Сокольский

Фёдор Крюков: трагедия судьбы

История русской литературы не знает более трагической судьбы, чем судьба Ф. Д. Крюкова. Сегодня очевидно: нет у него и точного захоронения, – ни могилы, ни креста. В воспоминаниях современников, разделивших с ним весь ужас братоубийственной Вандеи, сохранилось лишь общее определение: умер на Кубани при отступлении от возвратного тифа. Последние сведения о погребении писателя близ хутора Незаймановский Тимашёвского района также не имеют пока подтверждения.
Размышляет Людмила Малюкова:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m18/1/art.aspx?art_id=1816

Эмиль Сокольский

Заметки о книге Алексея Ивантера «На Дону как на Дону»

#Донсовсехсторон
С какой теплотой нужно относиться к русской природе, с каким трепетом – к русской истории, к русской культуре, одним словом – как же горячо нужно любить Россию, чтобы написать такое стихотворение – широко-душевное, словно песня, которая летит по неоглядной степи:

А если ночью ехать по Кубани,
Как партизан, скрываясь в бороде,
Где машут виноградники чубами,
И водомерки ходят по воде,
Где наподобье облачного дара,
Пока ещё вконец не рассвело,
Над рисовым квадратом Краснодара
Азовской чайки вспыхнуло крыло
<…>

В книге москвича Алексея Ивантера «На Дону как на Дону», выпущенной столичным издательством «Арт Хаус медиа» в 2020 году, «Дона» не так много, как обещает название; Кубани, пожалуй, побольше, но это, вероятно, объясняется тем, что и Дон и Кубань – здесь просто образ южнорусской казачьей земли, единое историко-культурное пространство; и поэтому в приведённой цитате совершенно неважно, с Дона ли едет герой или на Дон.
Фамилия автора полностью соответствует его национальности, но я давно не читал таких русских по духу стихов. «С боями пройдя огородом, форсируя жидкую грязь,/ Я чувствую с этим народом, наверное, кровную связь» – если вырвать эти строки из контекста, может подуматься, что «бой» упоминается в ироническом ключе (бой с сорняками?), да и «форсирование грязи» тоже, но в стихах Алексея Ивантера нет ничего иронического: с первых страниц становится ясно, что поэт пишет не только от своего имени, но и от имени родных – начиная с тех, кто знал ещё Первую мировую. А поэтому передвижение по огороду и по грязи видится уже в ином, драматическом, военном ключе, – Ивантер вообще очень точный поэт, он не любитель иносказаний. И «народ» у него – это русский, российский, многонациональный народ. И «кровная связь» – не образ, не преувеличение некоего «лирического героя», – и может, особенно потому, что строка перекликается с известной, классической, рубцовской (только Рубцов говорил об избах и о природе родной стороны), эти слова по сути своей не могут быть условностью.
Говоря о настоящем, Алексей Ивантер всегда помнит о прошлом. Это нечастая для поэтов нераздельность минувшего и теперешнего, постоянная, неумолкаемая, тревожащая память, которая, например, настигает поэта после таких спокойных, умиротворённых – и даже с лёгким шутливым оттенком строк (стихотворение написано в прозострофической форме):
«Коровяк, подсолнухи и клевер, бабье лето – жаркие деньки. Поезда, идущие на север, подают короткие гудки. Пью кефир “Любаня из Кубани”, мимо ив и розовых кустов по шоссе – хоть сталкивайтесь лбами – понемногу еду на Ростов».
Далее идёт физически ощутимая, образно переданная атмосфера южного степного зноя:
«Жар сухой, как в лиственничной бане, то ли воздух, то ли жидкий воск. Через пекло выжженной Кубани, через знойный город Тимашёвск».
И – характерный для Ивантера переход: мирная сегодняшняя картина сменяется словно бы кинокадрами боевой хроники:
«Старики – как пишут на иконе – статные, сухие старики. Нет коней; а чудятся мне кони, боевые кони, казаки. Всюду только пасеки и пашни, полусонный мир и благолепь. Что же я всё вижу день вчерашний – в рукопашной вздыбленную степь? Вижу перекошенные лица, всполохи непрошеной беды, ночью запалённые станицы, погорельцев около скирды?
...сироты и сгорбленные спины, глотка опалённая и грудь... Просто мимо неньки-Украины пролегает путь
».
«Украиной» Ивантер символически называет кубанские станицы, основанные черноморскими казаками, выходцами из «неньки», где жители до сих пор говорят на кубанском говоре (в котором сохраняется словарный запас украинского языка); а также прилегающие к «неньке» земли Ростовской области. Это подтверждается строками из другого стихотворения-скорби, стихотворения-трагедии:
«Я выжигал из себя Украину мазанок, печек, сожжённых местечек, прадеда, шляхов, зарубленных ляхов, чёрного горя и Черного моря.
Горькой горилки, запретного сала – тут моих предков пекло и кромсало, било ногайкой библейскую спину.
Я выжигал из себя Украину.
В веке двадцатом не много не мало, как Украина –  меня – выжигала!
<…>»
В коротком вступительном слове автор называет свои стихи «не бог весть какого таланта и не ахти какого мастерства»; так ли это? Ивантер пишет простым языком, в русском классическом стиле, его письмо подчас напоминает почерк донского казака-поэта Николая Туроверова, он часто увлекается прозострофикой (наверное, чтобы придать стихам дневниковую стремительность, разговорную естественность). Но не это является главной характеристикой стихов Ивантера. Главное в них – все они будто бы написаны только что и не «остыли» от интонационного вздоха, всплеска, живого гула, они прямо сейчас, сию минуту связывают сон и явь, видимое и незримое, выразимое и неизъяснимое.

Пурга на станции Лихая
Зимой в семнадцатом году.
А я запомнило: степь сухая,
Вокзал прокуренный в чаду.

В угасшей памяти осталась,
Застряла в раненом глазу
Земная пыль, мирская малость,
Большие тыквы на возу.

Вдруг возникают эти связи,
И возмущается душа,
И дончаки у коновязи
Жуют из торбы, не спеша,

И снова, как не исчезало,
Глаза сощурь и будь готов:
Сухая пыль и жар вокзала,
И скорый поезд на Ростов.

И за упавшей пеленою
Дорога долгая домой...
И эта женщина со мною
Дороже памяти самой.


Но это не всё. Алексей Ивантер связывает землю с небом, и стихи его отличает присущее большой русской литературе качество: сострадание. Стихотворение, которое я сейчас привёл, я сначала хотел назвать самым проникновенным в книге – или одним из самых проникновенных, – да остановил себя: разве и все остальные его стихи не столь же проникновенны?

В степи августовской соловой
У старой столовой лежит
С посудою полулитровой
Непризнанных войн инвалид.
Недужный и бабам ненужный
Лежит он на жёлтой траве
Растерянный и безоружный
С кубанкою на голове.
Он «Русскую» вечером купит,
Откупорит, ляжет мертво,
И как через труп переступит
Буфетчица через него.
Он пылью степной пропылится,
В ночной постучит общепит...
А утром проснётся станица,
А он над станицей летит.


И – возвращаюсь к строке о «кровной связи». Не только о народе сказано в том стихотворении, – конечно, сказано и природе тоже, – о природе как о Вселенной, о человеческом мужестве, о бесстрашии, о наших неограниченных внутренних возможностях, о свободе, о бессмертии человечества.

Машины идут грузовые, туман разгоняя и чад.
А рядом цветы полевые, ручьи луговые журчат.
Заводы дымят вековые, пылает котельный мазут.
А рядом цветы полевые под самые стены ползут.
Резервы идут трудовые на пьянку, на отдых и труд,
И только цветы полевые без всякого смысла живут.
Топтали их мир верховые, пахали их, рвали и жгли,
Но снова цветы полевые встают из-под чёрной земли
. <…>

Источник:  http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/tsvety-polevye/

Эмиль Сокольский

Памяти Виталия Сёмина

Прозаик, эссеист Александр Мелихов напомнил, а мы забыли…
«12 июня 1927 года родился писатель Виталий Семин.
Я рад поводу напомнить об этом подзабытом первоклассном прозаике. Пятнадцатилетним мальчишкой угнанном из родного Ростова-на-Дону в нацистскую Германию, отмотавшем там до конца войны полуголодным замученным остарбайтером. Эта каторга и на родине не прошла ему даром. В 1953 году Семин был отчислен из Ростовского пединститута и отправлен на строительство Куйбышевской ГЭС, с 1954-го по 1956-й с незаконченным высшим потрудился сельским учителем и только в 1957-м заочно закончил Таганрогский педагогический и получил разрешение вернуться в Ростов в качестве преподавателя автодорожного техникума.
Никто не хотел бы для себя такой биографии, но писатели умеют создавать творческие победы из житейских поражений: из всех этих мытарств и полумытарств Семин на своей шкуре узнал жизнь советских низов. И когда он фотографически точно написал о быте простых советских людей, его повесть “Семеро в одном доме”, 1965 году опубликованная в журнале «Новый мир», сделалась сенсацией. Сегодняшние молодые люди, знающие цену точному писательскому слову, наверняка оценят ее и сегодня, но вряд ли поймут, из-за чего здесь было поднимать бучу: отлично изображены обычные люди со своими достоинствам и недостатками, а центральный женский образ – Муля – прямо-таки шедеврален сочетанием наивной приземленности и, временами, почти святости. Но в те годы эта гиперреалистическая правда считалась очернением.
Очень советую прочитать!
Тогдашний властитель дум Виктор Некрасов после разносной статьи утешал молодого автора: “С некоторым опозданием, зато с громадным наслаждением прочитал Вашу Великолепную Семёрку! Читал, не отрываясь, и всё радовался, радовался, радовался, хотя совсем не о радостном Вы пишете. И появлению статьи обрадовался, хотя, опять же,
ничего радостного в этом нету… Значит, своей „видимостью правды“ Вы задели, попали в точку, под самое дыхало дали”.
Роман «Нагрудный знак „ОСТ“» о нацистской каторге вышел с большим опозданием в «Дружбе народов» в 1976 году. На немецкой каторге, как и на шаламовской, ближайшими врагами оказываются блатные – они отнимают у людей последний уголок, где они бы чувствовали себя в безопасности. И немцев ненавидят только как конвоиров.
А вот простецкий здоровый парень, когда появляется возможность расправляться с немцами безнаказанно, отказывается это делать и говорит, набычась: “Им можно, а нам нельзя”.
Герои Виталия Семина ухитрялись сохранить не только жизнь, но и благородство».

Эмиль Сокольский

Одеть или надеть?

Что печально в сегодняшней  «масочной» ситуации – устные и письменные призывы: «Оденьте маску!». И это читают и слышат масса людей, в том числе не отличающихся особой грамотностью – и сами так говорят и пишут!
И вдруг в магазинчике на углу улицы Максима Горького и Театрального проспекта: «Не забудьте надеть маску»!
Уууух, хоть на минуту на душе полегчало….
В известной, изданной в 1973 году книге Твардовского «О литературе» есть такие слова:
«Я сам, как песчинку в хлебе, попадающую на зуб, не выношу слова “одел шапку”, а так упорно почему-то пишется вместо “надел”. Мы с вами знаем, что можно одеть ребёнка, одеть кого-то, а шапку – только надеть, как и полушубок, как и сапоги».
Довелось однажды беседовать с литературоведом Владимиром Новиковым. «Эти глаголы безнадежно путает в своей речи абсолютное большинство носителей русского языка, – говорил он. – Процентов девяносто, наверное. Даже из уст своих коллег, профессиональных филологов, то и дело слышу безграмотное “я одеваю пальто”. Я за них краснею, а им хоть бы что.
Что делать? Изменить норму? Нет, лингвисты в этом вопросе занимают непримиримую позицию. Например, Михаил Штудинер в своём “Словаре образцового русского ударения”, который я очень рекомендую читателям, отчётливо прописал: “надеть (что-либо), но: одеть (кого-либо)” и примеры привёл: “надеть костюм» и «одеть ребёнка”. И так будет всегда! Эту крепость мы не сдадим ни за что!
Но раз речь идёт о словах, связанных с одеждой, хочу задать такой неожиданный вопрос: каких людей мы видим больше – хорошо или плохо одетых? Ответ очевиден: во все времена и во всём мире большинство людей одевается безвкусно, причём независимо от материального достатка. Безупречно одетые всегда в меньшинстве. Так же, как и безупречно говорящие. Решайте сами, как одеваться и как говорить. Где вам удобнее находиться – в некрасивом большинстве или в изящном меньшинстве?»



Collapse )

 
Эмиль Сокольский

Грустный опыт

Журналисты иногда очень торопятся; есть личный давний опыт. Открываю я местную газету и читаю отзыв на телепередачу, вышедшую к 200-летию Пушкина: «Какой-то странный молодой человек заявил, что романсов на стихи Пушкина мало - потому что композиторы якобы сознавали свою ответственность перед пушкинским словом и не решались писать музыку, которая будет неизмеримо ниже уровня стихов великого поэта. Да на стихи Пушкина – сотни романсов! Чайковский! Рахманинов! Римский-Корсаков! Бородин...» И так далее.
Тем молодым человеком был я Да, я сказанул такое.Но при этом подчеркнул, что имею в виду профессиональных эстрадных композиторов, а не классиков! А журналист этого то ли не услышал, то ли проявил свою эрудицию для красного слова, будто это он музыковед, а не я. И немолодой ведь: с большим стажем работы, старой формации человек, образованный...
В той передаче мне отвели роль рассказчика (я делился впечатлениями о забытых и подчас труднодоступных пушкинских уголках России: усадебных гнёздах друзей и знакомых поэта, где он бывал). «Мою» часть той передачи 1999 года снимали у меня дома, я сидел у пианино, на котором под конец изобразил романс юного и самонадеянного Оскара строка «Я вас любил». На пластинку этот детский опус записан не был.
Одно из эстрадных музыкальных произведений на стихи Пушкина - «Зимняя дорога», музыку написал пианист и композитор-любитель Александр Шусер, поёт Марина Черкасова; оба работали в цыганском театре «Ромэн». 1939 год.
Эмиль Сокольский

«Окрестности» Чехова

#Донсовсехсторон
Своё исследование «Чехов и “окрестности”» (Санкт-Петербург, Алетейя, 2018) Ирина Манкевич определяет как культурологическое прочтение жизнетворчества Чехова, понимая под «окрестностями» частную жизнь писателя в неразрывной энергетической связи с его литературной повседневностью. Какую роль играет костюм в жизни Чехова и каким образом он отражается в его прозе? Те же вопросы ставятся и в связи кулинарными традициями чеховской семьи и с темой застолий в рассказах писателя. Завершает книгу глава, посвящённая ароматам и запахам – как в будничной жизни Чехова, так и в его произведениях. Книга полна интереснейших подробностей, включает в себя много цитат современников Чехова и читается как захватывающий роман.
Не могу удержаться и не привести несколько фрагментов; здесь приводятся свидетельства современников нашего великого земляка о том, как он одевался.
«И. А. Бунин: “Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки не давал он себе в одежде. <...> Никогда не видал его в халате, всегда он был одет аккуратно и чисто. У него была педантическая любовь к порядку – наследственная, как настойчивость, такая же наследственная, как и наставительность”.
А. И. Куприн: “Никто даже из самых близких людей не видал его небрежно одетым, также не любил он разных домашних вольностей вроде туфель, халатов и тужурок. В восемь-десять часов его уже можно было застать ходящим по кабинету или за письменным столом, как всегда безукоризненно, изящно и скромно одетым”.
И. Н. Альтшуллер: “Я никогда не видел у него кабинет неубранным или разбросанные части туалета в спальне, и сам он был всегда просто, но аккуратно одет, ни утром, ни поздно вечером я никогда не заставал его по-домашнему, без воротничка, галстука. <...> В этом сыне мелкого торговца, выросшем в нужде, было много природного аристократизма не только душевного, но и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом”».
В связи с Чеховым и блюдами в его семье – подробности о «питьевых» предпочтениях Чеховых (извлечённые из писем): «Это были лёгкие белые вина, шампанское водка. Реже употреблялись коньяк, кларет, портер, красное креплёное вино. А в последние годы своей жизни Чехов предпочитал пиво, мечтая вместе с женой наслаждаться им в путешествии по Швейцарии и Италии».
Пьянство Антон Павлович осуждал. Из письма к А. С Суворину от 10 октября 1888 года: «Что мне делать с братом? Горе, да и только. В трезвом состоянии он умён, робок, правдив и мягок, в пьяном же – невыносим. <...> Но у нас в роду нет пьяниц. Дед и отец иногда напивались с гостями шибко, но это не мешало им благовременно приниматься за дело или просыпаться к заутрене. Вино делало их благодушными, оно веселило сердце и возбуждало ум» Самого же Александра Антон Павлович убеждает (в письме от 14 октября) если уж пить, то «в компании порядочных людей, а не solo и не чёрт знает с кем. Подшофейное состояние – это порыв, увлечение, так и делай так, чтобы это было порывом, а делать из водки нечто закусочно-мрачное, сопливое, рвотное – тьфу!»
Я могу даже и кое-что добавить. У Александра Павловича есть воспоминания о том, как он с братом Антоном приехал к деду, который служил управляющим в имении Платова в дальних окрестностях Таганрога. В глазах и деда и бабки ребята прочли досаду: мол, чёрт принес! Потчевали Александра и Антона всего лишь хлебом, чаем, молоком и жареными голубями. И это при том, что дед –  убеждённый домостроевец, беспокоящийся о своей родне (известны, например, упорные его хлопоты о дочери Александре, о её муже и сыновьях). Да к тому же – могло ль такое произойти в деревне, у безбедных хозяйственников? К прочему Александр Павлович пересказал следующие местные были. Однажды Егор Михайлович возвращался вечером домой. Кто-то поперек дорожки натянул бечеву; дед упал, на него набросили мешок с мукой, связали, так и валялся, пока его не обнаружила Ефросинья Емельяновна. В другой раз, тоже исподтишка, вымазали голову смолой и вываляли в перьях; бабка потом долго скоблила - не могла смолу отскоблить...
О чем говорят эти истории? Пожалуй, не столько о дедушке, сколько о самом Александре Павловиче, бойком публицисте, очеркисте, сочинителе рассказов и даже романов на потребу публике, лишенном, видимо, каких-либо этических норм, ибо– свою близкую родню, корни свои он выставил на посмешище перед всем честным народом. Ради дешевой заманухи не пожалел и дорогого человека, жалко оправдываясь после своих россказней: может, и не такими уж плохими они были, дед и бабка? – нет, всё-таки они были лучше...
Михаил Павлович Чехов вспоминал об Александре: он страдал запоями и в эти периоды особенно много писал; а потом сам же страдал от своих писаний...
Великий писатель Антон Павлович Чехов не позволял себе подобного. Например, в «Красавицах» Антон Павлович с теплом описывает поездку с дедом из Большой Крепкой в Ростов-на-Дону, которая, по словам старожилов села Большие Салы, состоялась в 1877 году. А в письме к А. С. Суворину от 29 августа 1888 года Чехов вспоминал: «В детстве, живя у дедушки в имении гр. Платова, я по целым дням от зари до зари должен был просиживать около паровика и записывать пуды и фунты вымолоченного зерна; свистки, шипения и басовый волчкообразный звук, который издается паровиком в разгар работы, скрип колес, ленивая походка волов, облака пыли, черные, потные лица полсотни человек – всё это врезалось в мою память как отче наш».
Но вернусь к Ирине Манкевич, которая, наконец, затрагивает тему болезни и смерти весьма оригинальным образом.
«В некотором смысле биография Чехова – это история его болезни. Туберкулёз определил течение его жизни, и он же её и оборвал» (цитата из Д. Рейфилда «Жизнь Антона Чехова»). Туберкулёз определил и линию застольной жизни Чехова. С одной стороны, отсутствие полноценного питания с самых ранних лет, семейная предрасположенность к туберкулёзу и небрежение родителей Антона Павловича к симптомам его раннего «катара кишок», не считавшегося в те времена болезнью, вынуждали Чехова в своей душе и теле эпикурейское отношение к жизни. С другой стороны – литературная слава, сделавшая Чехова одновременно и принцем и нищим, зависимым от семейных обстоятельств, издателей, просителей, почитателей и любящих женщин не давала ему возможность, дыша полной грудью, вести столь вожделенный им праздный образ жизни. Вместе с каплями рабской крови Чехов в буквальном смысле слова утрачивал и свою, живую кровь, а вместе с ней и желание вкушать радости бытия – здоровый стол и любовь к женщине.
Письма Чехова и воспоминания о нём современников свидетельствуют о том, что отношение Чехова к еде как таковой во многом, если не всецело, определялось течением его болезни. А меню чеховских завтраков, обедов и ужинов зависело не столько от его личного выбора, сколько от тех застольных ситуаций, в которых он вольно или невольно оказывался».
При чтении этой книги не покидает мысль: а как бы сам Чехов к ней отнёсся? Не расценил бы её как «домашнюю вольность»?
Источник: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/chastnosti-antona-chekhova/