Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

олень

Тимофей Бондарев – крестьянский писатель

Краевед Александр Михайлович Матвиенко из Морозовска напомнил нам о прошедшем ещё весной интересном юбилее.

15 апреля 2020 года исполнилось 200 лет со дня рождения Тимофея Михайловича Бондарева.
В своём сочинении «Трудолюбие и тунеядство, или Торжество земледельца» он пишет: «Я до 37 лет был войска Донского помещика Чернозубова или Янова крестьянином-земледельцем <…> Потом помещик отдал меня в солдаты». Дата рождения Бондарева не вызывает сомнений: он лично выбил её на плите своей будущей могилы. Следовательно, жил он на Дону до 1857 года.
Для биографов писателя долгое время были загадкой его слова «… помещика Чернозубова или Янова». Если это двойная фамилия, надо бы писать Чернозубова-Янова. Да и такой фамилии среди донских казачьих дворянских родов не было. Но если понимать слова «Чернозубов или Янов» не как фамилию, а как название населённого места, то всё становится понятным. В списке «Земля Донского войска по сведениям 1859 года» указывается в 100 верстах от окружной станицы Каменской Донецкого округа на речке Быстрой владельческий посёлок Чернозубов. Также в этом списке на расстоянии 100 вёрст от Каменской на речке Быстрой упомянут посёлок Янов. В Чернозубове было двадцать семь дворов, в Янове – пятьдесят восемь: это были два помещичьих имения расположенных рядом. На других картах в этом месте у излучины Быстрой указывается то Чернозубов, то Янов. В настоящее время здесь находится  хутор Верхнеобливский Тацинского района.
Тимофей Бондарев в беседе с М. И. Оскольниковым говорил: «С Александром Сергеевичем Пушкиным я познакомился давно, ещё при жизни его, когда учился у соборного дьячка по складам слова «под титлами» читать».
Волостная соборная Крестовоздвиженская церковь находилась в слободе Скосырской в 12 верстах от Чернозубова. Построен этот храм в 1795 году на средства полковника Ивана Петровича Скосырского.
Солдатская служба Тимофея Михайловича проходила в 26-м казачьем Кубанском полку. Задачей этого воинского формирования была не просто защита российской границы от набегов горских отрядов, но и заселение недавно отвоёванных у Турции земель Российским населением. Таким образом, бывший крепостной имел все шансы попасть в казачье сословие. Но излишнее «любомудрие» привело его к лишению звания и наград и к ссылке в Сибирь, в село к таким же, как он, «диссидентам». Освоившись на новом месте, Тимофей Михайлович написал своё знаменитое «Трудолюбие и тунеядство», и стал рассылать своё произведение во все инстанции, включая красноярского губернатора и российского самодержца в надежде, что им станет стыдно и они исправятся. Поскольку жил Бондарев уже в Сибири, ссылать его, учитывая преклонный возраст, в более суровые места, означало бы простое убийство, власти решили просто не обращать на него внимания. Но сочинение Тимофея Бондарева случайно попало ко Льву Николаевичу Толстому, который пришёл в восторг от этого произведения. Оно было очень созвучно попыткам писателя исправить общество, взывая к совести граждан. И благодаря стараниям Толстого произведения Тимофея Михайловича Бондарева были изданы не только в России, но и за рубежом.

Из литературы о Т. М. Бондареве:
В. В. Смиренский. Толстовский сборник. №2. 1962 (С. 306); В. И. Владимиров. Тимофей Михайлович Бондарев и Лев Николаевич Толстой. Красноярск. 1938; Ю. К. Махно, М. А. Аева. Сибирский крестьянин Тимофей Бондарев и граф Лев Толстой. Национальная библиотека им. Н.Г. Доможакова. Абакан. 2010.
Работы А. М. Бондарева в «Донском временнике»:
http://www.donvrem.dspl.ru/AuthorDetails.aspx?id=580

Эмиль Сокольский

Заболоцкий-казак

Из автобиографической прозы Николая Заболоцкого («Ранние годы»):
«В 1912 году, когда повсюду праздновалось столетие наполеоновской войны, мы, мальчишки, бредили Кутузовым, Багратионом, Платовым и знали как свои пять пальцев всех героев двенадцатого года. Увешанные бумажными орденами, деревянными саблями, мы с пиками наперевес носились по окрестным садам и вели ожесточённые бои с зарослями крапивы, которая изображала собой воинство Бонапарта. Я неизменно был атаманом казачьих войск Платова и никогда не соглашался на более почётные роли, ибо Платов представлялся мне образцом российского геройства, удали и молодечества».

Collapse )





Эмиль Сокольский

Настоящее чеховского дома

В 1910 году этнограф и лингвист Владимир Тан-Богораз застал в родовом чеховском гнезде еврейскую общину: «Я посетил этот дом в унылый осенний вечер. Было темно и грязно. Везде попадались узкие кровати, старые неопрятные люди с седыми бородами, но комнаты остались без изменений. Тот же странный полуподвальный вход и рядом деревянное крылечко без перил, похожее на приставную лестницу»…
До 2010 года это был обычный жилой дом на улице Розы Люксембург (кварталом ниже улицы Чехова) , разделённый на квартиры. После того как было решено передать здание Таганрогскому музею-заповеднику, двое жителей согласились переехать в новые дома. С третьим – договориться не удалось. Более того: он стал строчить жалобы на музейных работников за «некачественное выполнение реставрации», которая, лишь только в местном бюджете появились на это деньги, началась два года назад (близился ведь чеховский юбилей). Как я понял, хозяин будет согласен расстаться со своей квартирой, если получит восемь миллионов компенсации (прежние владельцы получили из местного бюджета по пять).
Не зная деталей, я не могу вникнуть в проблему; но ситуация на сегодня такая: в бывшей гостиной Чеховых уже открылась выставка «Таганрог и Чеховы».


Эмиль Сокольский

В гостях у дяди Митрофана

С 1876-го по 1879 год – до отъезда в Москву –
Антон Чехов занимался репетиторством и продажей вещей. Появилась возможность отправлять деньги родителям, иногда посещать театр – и выписывать столичную литературно- художественную газету. Отправители по оплошности вместо «Павлович» записали «Падлович». Друг Пётр Сергеенко вспоминал: «Правда, юный подписчик всякий раз тщательно исправлял погрешность редакции. Но “Антон Падлович” всё-таки прижился. Так что многие и впоследствии употребляли в шутку этот эпитет, не зная его происхождения».
Светлыми моментами в этот период для Антона были посещения Митрофана Егоровича (дяди), дом и торговая лавка которого стояли по соседству; здесь он находил доброту и понимание.
Этот дом тоже сохранился; писать о нём особо и нечего. А вот настоящее и будущее дома Павла Егоровича Чехова – тема отдельного сюжета.


Эмиль Сокольский

Вопрос о глубине

В дополнение к предыдущему посту о таганрогском доме Чеховых на улице Елизаветинской (ныне Розы Люксембург). Когда на Павла Егоровича отца навалились долги и он понял, что расплатиться не будет никакой возможности, и забросил свои торговые дела; а дети какое-то время развлекались: например, ходили на море. Однажды Антон нырнул и лбом напоролся на острый камень: так и остался шрам на всю жизнь.
Неужели море настолько обмелело? Трудно представить место, откуда можно здесь нырнуть; даже с волнорезов центрального пляжа...




Эмиль Сокольский

На Чеховской улице

«Домик Чехова» в Таганроге – название символическое; Где находится истинное чеховское гнездо, обычным гостям Таганрога вряд ли известно.
Сперва немного лирики.
На улице Чехова (бывшая Полицейская) всё выразительно, интимно и немного устало; дремлют в тени старые особняки, словно не желая ворошить воспоминания.
Ограда опрятного двора, в глубине которого домик с зелёными ставнями, где родился Чехов… Официального вида дом инспектора классической гимназии Дьяконова («Человека в футляре»)… Слегка отяжелевший, осевший на углу – земского врача Шедеви (доктор Старцев из рассказа «Ионыч»)… Размашистый полукруг торговых рядов – и по-домашнему уютный сквер, перед которым восседает на постаменте добродушный Антон Павлович, словно приглашая последовать его примеру (в скверике всегда есть свободная скамья)…
Чеховская улица притягательна не только своим поэтично-провинциальным обликом, но как место рождения великого писателя. Впрочем, «домик-музей Чехова» несколько отвлекает, сбивает с толку. Да, там родился Чехов… Но ведь домик этот он не помнил, – что можно помнить в годовалом возрасте? И вовсе не Чеховым домик принадлежал. В 1874 году Павел Егорович купил собственный дом с флигелем, рядом с домом брата Митофана Егоровича. Построил – чтобы привести себя к полному разорению, подсказавшему лишь один путь спасения от долговой тюрьмы – бегство из города.
Антон Павлович Чехов прожил в этом доме своих пять сознательных лет.
Рассказ продолжу позже.




Collapse )
Эмиль Сокольский

В ряду с великими

Георгий Багдыков, известный ростовский врач-уролог, ещё и автор популярных книг по краеведению; он регулярно печатает свои «случаи из жизни» в газете «Вечерний Ростов» (эти публикации он не так давно собрал воедино и издал очередную книгу).
Всё это, конечно, интересно и познавательно.
Но есть люди, которые поднимают талант Багдыкова-рассказчика на невероятную высоту. Вот восхитительный отрывок из заметки Александра Оленева в том же «Вечернем Ростове» (от 28 февраля)
«Как отмечали многочисленные гости на творческом вечере Георгия Багдыкова, он – явный последователь Антона Чехова и Михаила Булгакова, у него такое же лёгкое  перо, простой изящный слог».
У кого дома есть книги Чехова и Булгакова, тот должен непременно поставить между ними и книги Георгия Багдыкова!

Одна из множества:
Эмиль Сокольский

Александр Мелихов о «Поднятой целине» (2)

«А тут как раз подоспел долгожданный второй том «Поднятой целины». Я проглотил его залпом и был потрясен коварством автора: как так можно разом истребить Давыдова и Нагульнова, с которыми сроднилась целая страна?.. Я все перечитывал и перечитывал «Нагульнов умер мгновенно», «Нагульнов умер мгновенно» — словно надеясь с разгону выскочить из этой ловушки… Однако пришлось смириться. И я с неким даже удовлетворением прислушивался к разговорам взрослых, что Шолохов-де просто не знал, что делать с героями. Повторяли еще и слова из какой-то критической статьи: Щукарю надо было дать укорот, но для меня-то именно Щукарь был главной отрадой.
Когда «Поднятая целина» в 1960 году получила Ленинскую премию, пошли и более злые разговорчики: Шолохова, мол, наградили за то, что после «Тихого Дона» он ничего стоящего не написал. И в день получения паспорта я первым делом уселся за «Тихий Дон», уже готовый дать отпор, который именно поэтому давать не пришлось.
А через пять минут я и вовсе забыл о всяческой суете: мир, в который я погрузился, с первых же строк ожил, задышал, запАх. И возникла в нем откуда ни возьмись маленькая, закутанная в шаль турчанка, и вот уже против нее стягивается толпа: «Тяни ее, суку, на баз!», и вот ее странноватый муж Прокофий Мелехов уже разваливает до пояса тяжелого в беге батарейца Люшню…
И все. И уже не вырваться. Ты околдован навеки. Даже на неприличных местах неохота задерживаться – очень уж там все доподлинное. Вот отец Аксиньи, пятидесятилетний старик, связал ей руки, и не чем-нибудь – треногой, а потом изнасиловал. И слово-то вроде смущающе-возбуждающее, а отталкивает — очень уж настоящие – паскудные! — бормочет слова старый урод: «Убью, ежели пикнешь слово, а будешь помалкивать — справлю плюшевую кофту и гетры с калошами». Но и убивают его так страшно, что испытываешь не злорадство, а ужас: на глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами поднял спящего отца, что-то коротко спросил у него и ударил окованным барком старика в переносицу. Потом вместе с матерью бьют его полтора часа, смирная престарелая мать исступленно дергает на обеспамятевшем муже волосы, брат старается ногами… Хочется вместе с Аксиньей забраться под бричку и, укутав голову, молча трястись. Еще потом избитый жалобно мычит, глазами отыскивает спрятавшуюся Аксинью, а из оторванного уха стекает на подушку кровь...
М-да, эта штучка оказалась посильнее Фауста Гете. От этого мощного трагического мира было буквально не оторваться – хотелось вглядываться в него снова и снова, хотя каждый персонаж, раз явившийся при первом погружении, оживал навеки – огромный Христоня, безбородый Аникушка, калмыковатый Федот Бодовсков, однорукий Алешка Шамиль, первый на хуторе кулачник…
И все они погибли, целое мироздание, целая Атлантида… Многокрасочная, бурлящая… Как меня возмущало, что Степана Астахова с его могучими вислыми плечами в фильме Герасимова играет какой-то шибздик; правда, и реальный Дон далеко не дотягивал до той почти сказочной реки, которая нам грезится сквозь магический кристалл великого романа!
Вроде гоголевского Днепра…
Советская критика не раз и с полным основанием упрекала Шолохова, что большевистские деятели далеко не так ослепительно ярки, как казаки, — но этот контраст оказал уж и не знаю, сознаваемый ли самим Шолоховым устрашающий эффект: многоцветная клубящаяся вселенная поглощается чем-то серым и неумолимым.
Ведь в искусстве кто прекрасен, тот и прав, а может ли какой-нибудь Штокман или Бунчук с его Анкой-пулеметчицей выстоять против Григория Мелехова с его Аксиньей! Я влюбился в него раз и навсегда. Вислый коршунячий нос, пять с половиной пудов весу, гордость, бесстрашие, справедливость, доброта… Вот он держит на ладони перерезанного утенка, вот цепенеет над телом зарубленного им в горячке боя солдата, вот холодно играет своей и чужими жизнями на фронте, вот дает отпор разгорячившемуся генералу Фицхелаурову: ежли вы, ваше высокоблагородие, спробуете тронуть меня хоть пальцем, зарублю на месте (цитирую по памяти, как прочлось лет сорок назад). Вот он, лихой влюбленный парень, шепчет мокрой Аксинье в слежалом сене: «Волосы у тебя дурнопьяном пахнут» — а вот он уже сединой порубанный роет шашкой могилу своей пожизненной любви…
«Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго...
Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.
Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено.
В дымной мгле суховея вставало над яром солнце. Лучи его серебрили густую седину на непокрытой голове Григория, скользили по бледному и страшному в своей неподвижности лицу. Словно пробудившись от тяжкого сна, он поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца».
В ту пору моим кумиром был Ремарк, «Три товарища», и я не понимал, почему меня так тянет перечитывать трагические сцены: «Потом настало утро, а ее уже не было»… Правда, ослепительный диск солнца – это была поэзия неизмеримо более гениальная, ибо поэзия – это вовсе не текст, разбитый на строчки, а энергия, преображающая ужас в красоту.
Красота же – наиважнейшая из сил, защищающих нас от ужаса и бессмысленности бытия. Работая с несчастными, пытавшимися добровольно уйти из жизни, я убедился, что убивает не просто несчастье, но ощущение ничтожности этого несчастья – страдание, соединенное с унижением. И тот, кому удается создать красивый образ своего горя, уже наполовину спасен. А потому поэзия не просто развлекает нас, позволяет приятно проводить время – она спасает нам жизнь.
Искусство выстраивает иллюзорный мир, в котором можно – что бы вы думали? – жить! Конечно, наиболее приятным образом обустраивают этот мир чистые сказки, изображающие человека могущественным, бессмертным, находящимся под защитой высших сил, но эта святая простота с такой очевидностью противоречит реальности, влечет за собою столь ужасные расплаты, что наслаждаться ею человек способен лишь в пору младенческой наивности. И потому самым утонченным изобретением в искусстве – искусстве нашей духовной самообороны оказалась трагедия: она не только признает все ужасы мира, но даже намеренно их концентрирует – однако изображает человека среди этих ужасов красивым и несгибаемым. Пробуждая в нас гордость, а следовательно, и силу. Да, мы беспомощны перед мировым хаосом – но зато до чего прекрасны!
Григорий и Аксинья, на мой взгляд, не менее прекрасны, чем Ромео и Джульетта, но при этом прямо-таки физически ощутимы. Мы их ощущаем с такой наглядностью, словно прожили с ними целые годы – и убедились, что они далеко не святые, не идеальные бесплотные призраки, а самые настоящие живые люди, вроде нас самих, – способные на раздражение, измену – но и на верность, раскаяние… И если любовь все-таки побеждает эти человеческие, слишком человеческие страсти, значит песни о любви вовсе не сказка, значит и мы способны возвыситься до чего-то подобного?..»

Продолжение следует

Эмиль Сокольский

Александр Мелихов о «Поднятой целине» (1)

27 сентября 2018 года в Донской государственной публичной библиотеке выступал перед читателями гость из Санкт-Петербурга – писатель и публицист, заместитель главного редактора журнала «Нева» Александр Мелихов, – пример мыслящего, и мыслящего неординарно, человека, и умеющего замечательно выражать свои мысли.
Недавно на глаза мне попались его размышления о «Поднятой целине», размещённые в Фейсбуке. По-моему, это очень интересно.
«С «Поднятой целиной» я познакомился намного раньше, чем услышал имя самого великого вёшенца: дети интересуются автором любимой книги не больше, чем деревом, на котором произросло яблоко. В царственной уверенности, что в этой жизни спешить некуда – впереди вечность, я любил брякнуться на бок, чтобы, пока не вытащат обратно, понежиться во вселенной деда Щукаря, Макара Нагульнова, Андрея Размётнова… У меня там было полно друзей: азартный Аркашка Менок, солидный, хотя и скучноватый Кондрат Майданников, могучий Хопров, разухабистая Лушка, мрачный Любишкин, рябой Агафон Дубцов… Хоть и с опаской, я навещал и страшноватого Половцева, и хулиганистого Дымка, и огненную Марину Пояркову, – только Яков Лукич был какой-то очень уж извилистый, а Давыдов, наоборот, чересчур правильный. Только когда его нескончаемо били бабы, в нем появлялось что-то родное: «Н-н-ну, подожди, чертова жаба, когда покажется Любишкин, я тебя так садану, что ты у меня винтом пойдёшь!»
Я прямо видел эту мерзкую старуху с дрожащей бородавкой на носу – скорей бы он ей врезал по бородавке! Хорошо еще, хоть Нагульнов с наганом их утихомирил – жалко, не шлепнул пару контриков. Правда, когда Давыдов их прощал, тоже получалось трогательно: «Давыдов, в рот тебе печёнку! Любушка Давыдов!»
У детей и простодушных читателей подход простой: от чьего имени ведётся рассказ, тот и прав. Мне и в голову не приходило задуматься, какая муха вдруг укусила хуторских баб, что они вдруг вцепились в какой-то там «семфонд»: какие-то семена собрались отвезти каким-то ярцам – из-за чего тут на стенку лезть? «Хлеб наш увозят, милушки!», «Сеять-то нечем будет!»… Ведь было совершенно ясно, что скучноватый Давыдов плохого не допустит, а они несут какую-то бессмыслицу: «Что нам, не сеямши, к осени с голоду пухнуть, что зараз отвечать, – всё едино!»
Впрочем, временами в любимой, обшитой потертой плащёвкой книге заводились какие-то препирательства – иногда кипучие, иногда занудные, но всегда никчёмные, – кто ж мог подумать, что в этой скуке и бессмыслице («хромает на правую ножку») решается судьба тысяч, миллионов… То ли дело, когда люди оживали и начинали действовать – тут было глаз не оторвать. Размётнов, белый, как облизанная ветрами мёртвая кость (сколько я повидал их в степи!), заносит шашку над стариковской шеей: «Ты мне за сына ответишь!» – хоть и знаешь, что не ударит, а и в сотый раз всё равно страшно. Не по-доброму спокойный и даже пошучивающий Титок, не желающий расстаться с обрезом: «Кулак должен быть с отрезом, так про него в газетах пишут». То-то он вдруг рассекает Давыдову голову какой-то там занозой! Хорошо еще, как всегда, разряжает обстановку дед Щукарь, которому дворовый кобель (неприличное слово) распускает надвое его потешную шубу.
И я лишь подивился, подслушав, как папа, понизив голос, передаёт кому-то из местной интеллигенции фольклорные слова Сталина о «Поднятой целине»: пусть видят, что строительство социализма не так блестяще, как тульский самовар. Почему не блестяще – очень даже блестяще. Добрая книга не дает загрустить. Только станет жалко какого-нибудь старика Лапшинова, земно кланяющегося на все четыре стороны («Дайте хучь с родным подворьем проститься!»), так тут же начинается потешная драка из-за гусыни: Лапшиниха, накрывшись подолом через голову, катится с крыльца, а Демка Ушаков плюхается в кошелку с яйцами. Я так и пасся на смешных и страшных местах, а скучные пропускал. А один продвинутый пацан однажды еще и показал мне места неприличные: «Курочек щупаешь?» — и разъяснил, что щупают обычно вовсе не курочек. И Лушка вовсе не зря заставила Давыдова постелить «пинжак». И не просто так она «все еще» лежала на спине.
Но это что, вот у него есть страница из «Тихого Дона» – вообще одни матюги. Матюги в нашем шахтёрском посёлке никогда не были дефицитным товаром, но чтобы в книге…
«Тихий Дон» в нашем культурном доме двух провинциальных учителей, разумеется, имелся, но мама строго сказала, что мне читать его ещё рано, там много грязи… Получалось, что до грязи ещё нужно было дорасти.
Разумеется, я ждать не стал, и когда родителей не было дома, немедленно раскрыл одну из двух толстенных книжищ. Однако мата так и не нашёл, а остальное было не настолько завлекательным, чтобы его глотать, поминутно оглядываясь на дверь. Наоборот – как-то очень уж серьёзно в этом томине обстояло дело…

Продолжение следует

Эмиль Сокольский

Литературный «Одуванчик»

В своём Фейсбуке вспоминает главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин.
«Получил сегодня приглашение вступить в общедоступную группу "Одуванчик".
И, растрогавшись, вспомнил, что в моей жизни уже был "Одуванчик".
Так мы – студенты филфака Ростовского университета Олег Лукьянченко, Борис Колесников, Александр Тимофеев, ваш поколный слуга и уже покойные ныне Юра Хренов и Лёня Рязанцев – в 1967 году назвали свой литературный журнал. Открыв его стихами замечательно талантливого Леши Приймы, теперь тоже уже покойного.
Саша Тимофеев цветными карандашами нарисовал обложку. Любящие нас девочки напечатали четыре экземпляра.
А я впервые в своей жизни (и за 25 лет до "Знамени") стал главным редактором.
Путь "Одуванчика" был не то чтобы тернист и не то чтобы долог. Но 3-й, оказавшийся последним номер вышел тиражом 10 (десять!) экземпляров, и один из них мы совершенно официально сдали в университетскую библиотеку.
Возможно, он и сейчас в ней хранится. Но главное – спустя десятилетия выяснилось, что "Одуванчик" был первым самиздатом в Ростове-на-Дону и, кажется, вообще на юге России.
Так что в 2010 году стараниями энтузиастов – и прежде всего Алла Амелина – оцифрованные и заботливо переплетённые, сопровождённые нашими воспоминаниями и комментариями все три номера были представлены на двухдневной научной (!) конференции, посвящённой неофициальной культуре Ростова.
А оригиналы остались, кажется, только у меня. Как память о молодости, которая не покинет нас никогда».