Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Эмиль Сокольский

В ряду с великими

Георгий Багдыков, известный ростовский врач-уролог, ещё и автор популярных книг по краеведению; он регулярно печатает свои «случаи из жизни» в газете «Вечерний Ростов» (эти публикации он не так давно собрал воедино и издал очередную книгу).
Всё это, конечно, интересно и познавательно.
Но есть люди, которые поднимают талант Багдыкова-рассказчика на невероятную высоту. Вот восхитительный отрывок из заметки Александра Оленева в том же «Вечернем Ростове» (от 28 февраля)
«Как отмечали многочисленные гости на творческом вечере Георгия Багдыкова, он – явный последователь Антона Чехова и Михаила Булгакова, у него такое же лёгкое  перо, простой изящный слог».
У кого дома есть книги Чехова и Булгакова, тот должен непременно поставить между ними и книги Георгия Багдыкова!

Одна из множества:
Эмиль Сокольский

Александр Мелихов о «Поднятой целине» (2)

«А тут как раз подоспел долгожданный второй том «Поднятой целины». Я проглотил его залпом и был потрясен коварством автора: как так можно разом истребить Давыдова и Нагульнова, с которыми сроднилась целая страна?.. Я все перечитывал и перечитывал «Нагульнов умер мгновенно», «Нагульнов умер мгновенно» — словно надеясь с разгону выскочить из этой ловушки… Однако пришлось смириться. И я с неким даже удовлетворением прислушивался к разговорам взрослых, что Шолохов-де просто не знал, что делать с героями. Повторяли еще и слова из какой-то критической статьи: Щукарю надо было дать укорот, но для меня-то именно Щукарь был главной отрадой.
Когда «Поднятая целина» в 1960 году получила Ленинскую премию, пошли и более злые разговорчики: Шолохова, мол, наградили за то, что после «Тихого Дона» он ничего стоящего не написал. И в день получения паспорта я первым делом уселся за «Тихий Дон», уже готовый дать отпор, который именно поэтому давать не пришлось.
А через пять минут я и вовсе забыл о всяческой суете: мир, в который я погрузился, с первых же строк ожил, задышал, запАх. И возникла в нем откуда ни возьмись маленькая, закутанная в шаль турчанка, и вот уже против нее стягивается толпа: «Тяни ее, суку, на баз!», и вот ее странноватый муж Прокофий Мелехов уже разваливает до пояса тяжелого в беге батарейца Люшню…
И все. И уже не вырваться. Ты околдован навеки. Даже на неприличных местах неохота задерживаться – очень уж там все доподлинное. Вот отец Аксиньи, пятидесятилетний старик, связал ей руки, и не чем-нибудь – треногой, а потом изнасиловал. И слово-то вроде смущающе-возбуждающее, а отталкивает — очень уж настоящие – паскудные! — бормочет слова старый урод: «Убью, ежели пикнешь слово, а будешь помалкивать — справлю плюшевую кофту и гетры с калошами». Но и убивают его так страшно, что испытываешь не злорадство, а ужас: на глазах у Аксиньи брат отцепил от брички барок, ногами поднял спящего отца, что-то коротко спросил у него и ударил окованным барком старика в переносицу. Потом вместе с матерью бьют его полтора часа, смирная престарелая мать исступленно дергает на обеспамятевшем муже волосы, брат старается ногами… Хочется вместе с Аксиньей забраться под бричку и, укутав голову, молча трястись. Еще потом избитый жалобно мычит, глазами отыскивает спрятавшуюся Аксинью, а из оторванного уха стекает на подушку кровь...
М-да, эта штучка оказалась посильнее Фауста Гете. От этого мощного трагического мира было буквально не оторваться – хотелось вглядываться в него снова и снова, хотя каждый персонаж, раз явившийся при первом погружении, оживал навеки – огромный Христоня, безбородый Аникушка, калмыковатый Федот Бодовсков, однорукий Алешка Шамиль, первый на хуторе кулачник…
И все они погибли, целое мироздание, целая Атлантида… Многокрасочная, бурлящая… Как меня возмущало, что Степана Астахова с его могучими вислыми плечами в фильме Герасимова играет какой-то шибздик; правда, и реальный Дон далеко не дотягивал до той почти сказочной реки, которая нам грезится сквозь магический кристалл великого романа!
Вроде гоголевского Днепра…
Советская критика не раз и с полным основанием упрекала Шолохова, что большевистские деятели далеко не так ослепительно ярки, как казаки, — но этот контраст оказал уж и не знаю, сознаваемый ли самим Шолоховым устрашающий эффект: многоцветная клубящаяся вселенная поглощается чем-то серым и неумолимым.
Ведь в искусстве кто прекрасен, тот и прав, а может ли какой-нибудь Штокман или Бунчук с его Анкой-пулеметчицей выстоять против Григория Мелехова с его Аксиньей! Я влюбился в него раз и навсегда. Вислый коршунячий нос, пять с половиной пудов весу, гордость, бесстрашие, справедливость, доброта… Вот он держит на ладони перерезанного утенка, вот цепенеет над телом зарубленного им в горячке боя солдата, вот холодно играет своей и чужими жизнями на фронте, вот дает отпор разгорячившемуся генералу Фицхелаурову: ежли вы, ваше высокоблагородие, спробуете тронуть меня хоть пальцем, зарублю на месте (цитирую по памяти, как прочлось лет сорок назад). Вот он, лихой влюбленный парень, шепчет мокрой Аксинье в слежалом сене: «Волосы у тебя дурнопьяном пахнут» — а вот он уже сединой порубанный роет шашкой могилу своей пожизненной любви…
«Хоронил он свою Аксинью при ярком утреннем свете. Уже в могиле он крестом сложил на груди ее мертвенно побелевшие смуглые руки, головным платком прикрыл лицо, чтобы земля не засыпала ее полуоткрытые, неподвижно устремленные в небо и уже начавшие тускнеть глаза. Он попрощался с нею, твердо веря в то, что расстаются они ненадолго...
Ладонями старательно примял на могильном холмике влажную желтую глину и долго стоял на коленях возле могилы, склонив голову, тихо покачиваясь.
Теперь ему незачем было торопиться. Все было кончено.
В дымной мгле суховея вставало над яром солнце. Лучи его серебрили густую седину на непокрытой голове Григория, скользили по бледному и страшному в своей неподвижности лицу. Словно пробудившись от тяжкого сна, он поднял голову и увидел над собой черное небо и ослепительно сияющий черный диск солнца».
В ту пору моим кумиром был Ремарк, «Три товарища», и я не понимал, почему меня так тянет перечитывать трагические сцены: «Потом настало утро, а ее уже не было»… Правда, ослепительный диск солнца – это была поэзия неизмеримо более гениальная, ибо поэзия – это вовсе не текст, разбитый на строчки, а энергия, преображающая ужас в красоту.
Красота же – наиважнейшая из сил, защищающих нас от ужаса и бессмысленности бытия. Работая с несчастными, пытавшимися добровольно уйти из жизни, я убедился, что убивает не просто несчастье, но ощущение ничтожности этого несчастья – страдание, соединенное с унижением. И тот, кому удается создать красивый образ своего горя, уже наполовину спасен. А потому поэзия не просто развлекает нас, позволяет приятно проводить время – она спасает нам жизнь.
Искусство выстраивает иллюзорный мир, в котором можно – что бы вы думали? – жить! Конечно, наиболее приятным образом обустраивают этот мир чистые сказки, изображающие человека могущественным, бессмертным, находящимся под защитой высших сил, но эта святая простота с такой очевидностью противоречит реальности, влечет за собою столь ужасные расплаты, что наслаждаться ею человек способен лишь в пору младенческой наивности. И потому самым утонченным изобретением в искусстве – искусстве нашей духовной самообороны оказалась трагедия: она не только признает все ужасы мира, но даже намеренно их концентрирует – однако изображает человека среди этих ужасов красивым и несгибаемым. Пробуждая в нас гордость, а следовательно, и силу. Да, мы беспомощны перед мировым хаосом – но зато до чего прекрасны!
Григорий и Аксинья, на мой взгляд, не менее прекрасны, чем Ромео и Джульетта, но при этом прямо-таки физически ощутимы. Мы их ощущаем с такой наглядностью, словно прожили с ними целые годы – и убедились, что они далеко не святые, не идеальные бесплотные призраки, а самые настоящие живые люди, вроде нас самих, – способные на раздражение, измену – но и на верность, раскаяние… И если любовь все-таки побеждает эти человеческие, слишком человеческие страсти, значит песни о любви вовсе не сказка, значит и мы способны возвыситься до чего-то подобного?..»

Продолжение следует

Эмиль Сокольский

Александр Мелихов о «Поднятой целине» (1)

27 сентября 2018 года в Донской государственной публичной библиотеке выступал перед читателями гость из Санкт-Петербурга – писатель и публицист, заместитель главного редактора журнала «Нева» Александр Мелихов, – пример мыслящего, и мыслящего неординарно, человека, и умеющего замечательно выражать свои мысли.
Недавно на глаза мне попались его размышления о «Поднятой целине», размещённые в Фейсбуке. По-моему, это очень интересно.
«С «Поднятой целиной» я познакомился намного раньше, чем услышал имя самого великого вёшенца: дети интересуются автором любимой книги не больше, чем деревом, на котором произросло яблоко. В царственной уверенности, что в этой жизни спешить некуда – впереди вечность, я любил брякнуться на бок, чтобы, пока не вытащат обратно, понежиться во вселенной деда Щукаря, Макара Нагульнова, Андрея Размётнова… У меня там было полно друзей: азартный Аркашка Менок, солидный, хотя и скучноватый Кондрат Майданников, могучий Хопров, разухабистая Лушка, мрачный Любишкин, рябой Агафон Дубцов… Хоть и с опаской, я навещал и страшноватого Половцева, и хулиганистого Дымка, и огненную Марину Пояркову, – только Яков Лукич был какой-то очень уж извилистый, а Давыдов, наоборот, чересчур правильный. Только когда его нескончаемо били бабы, в нем появлялось что-то родное: «Н-н-ну, подожди, чертова жаба, когда покажется Любишкин, я тебя так садану, что ты у меня винтом пойдёшь!»
Я прямо видел эту мерзкую старуху с дрожащей бородавкой на носу – скорей бы он ей врезал по бородавке! Хорошо еще, хоть Нагульнов с наганом их утихомирил – жалко, не шлепнул пару контриков. Правда, когда Давыдов их прощал, тоже получалось трогательно: «Давыдов, в рот тебе печёнку! Любушка Давыдов!»
У детей и простодушных читателей подход простой: от чьего имени ведётся рассказ, тот и прав. Мне и в голову не приходило задуматься, какая муха вдруг укусила хуторских баб, что они вдруг вцепились в какой-то там «семфонд»: какие-то семена собрались отвезти каким-то ярцам – из-за чего тут на стенку лезть? «Хлеб наш увозят, милушки!», «Сеять-то нечем будет!»… Ведь было совершенно ясно, что скучноватый Давыдов плохого не допустит, а они несут какую-то бессмыслицу: «Что нам, не сеямши, к осени с голоду пухнуть, что зараз отвечать, – всё едино!»
Впрочем, временами в любимой, обшитой потертой плащёвкой книге заводились какие-то препирательства – иногда кипучие, иногда занудные, но всегда никчёмные, – кто ж мог подумать, что в этой скуке и бессмыслице («хромает на правую ножку») решается судьба тысяч, миллионов… То ли дело, когда люди оживали и начинали действовать – тут было глаз не оторвать. Размётнов, белый, как облизанная ветрами мёртвая кость (сколько я повидал их в степи!), заносит шашку над стариковской шеей: «Ты мне за сына ответишь!» – хоть и знаешь, что не ударит, а и в сотый раз всё равно страшно. Не по-доброму спокойный и даже пошучивающий Титок, не желающий расстаться с обрезом: «Кулак должен быть с отрезом, так про него в газетах пишут». То-то он вдруг рассекает Давыдову голову какой-то там занозой! Хорошо еще, как всегда, разряжает обстановку дед Щукарь, которому дворовый кобель (неприличное слово) распускает надвое его потешную шубу.
И я лишь подивился, подслушав, как папа, понизив голос, передаёт кому-то из местной интеллигенции фольклорные слова Сталина о «Поднятой целине»: пусть видят, что строительство социализма не так блестяще, как тульский самовар. Почему не блестяще – очень даже блестяще. Добрая книга не дает загрустить. Только станет жалко какого-нибудь старика Лапшинова, земно кланяющегося на все четыре стороны («Дайте хучь с родным подворьем проститься!»), так тут же начинается потешная драка из-за гусыни: Лапшиниха, накрывшись подолом через голову, катится с крыльца, а Демка Ушаков плюхается в кошелку с яйцами. Я так и пасся на смешных и страшных местах, а скучные пропускал. А один продвинутый пацан однажды еще и показал мне места неприличные: «Курочек щупаешь?» — и разъяснил, что щупают обычно вовсе не курочек. И Лушка вовсе не зря заставила Давыдова постелить «пинжак». И не просто так она «все еще» лежала на спине.
Но это что, вот у него есть страница из «Тихого Дона» – вообще одни матюги. Матюги в нашем шахтёрском посёлке никогда не были дефицитным товаром, но чтобы в книге…
«Тихий Дон» в нашем культурном доме двух провинциальных учителей, разумеется, имелся, но мама строго сказала, что мне читать его ещё рано, там много грязи… Получалось, что до грязи ещё нужно было дорасти.
Разумеется, я ждать не стал, и когда родителей не было дома, немедленно раскрыл одну из двух толстенных книжищ. Однако мата так и не нашёл, а остальное было не настолько завлекательным, чтобы его глотать, поминутно оглядываясь на дверь. Наоборот – как-то очень уж серьёзно в этом томине обстояло дело…

Продолжение следует

Эмиль Сокольский

Литературный «Одуванчик»

В своём Фейсбуке вспоминает главный редактор журнала «Знамя» Сергей Чупринин.
«Получил сегодня приглашение вступить в общедоступную группу "Одуванчик".
И, растрогавшись, вспомнил, что в моей жизни уже был "Одуванчик".
Так мы – студенты филфака Ростовского университета Олег Лукьянченко, Борис Колесников, Александр Тимофеев, ваш поколный слуга и уже покойные ныне Юра Хренов и Лёня Рязанцев – в 1967 году назвали свой литературный журнал. Открыв его стихами замечательно талантливого Леши Приймы, теперь тоже уже покойного.
Саша Тимофеев цветными карандашами нарисовал обложку. Любящие нас девочки напечатали четыре экземпляра.
А я впервые в своей жизни (и за 25 лет до "Знамени") стал главным редактором.
Путь "Одуванчика" был не то чтобы тернист и не то чтобы долог. Но 3-й, оказавшийся последним номер вышел тиражом 10 (десять!) экземпляров, и один из них мы совершенно официально сдали в университетскую библиотеку.
Возможно, он и сейчас в ней хранится. Но главное – спустя десятилетия выяснилось, что "Одуванчик" был первым самиздатом в Ростове-на-Дону и, кажется, вообще на юге России.
Так что в 2010 году стараниями энтузиастов – и прежде всего Алла Амелина – оцифрованные и заботливо переплетённые, сопровождённые нашими воспоминаниями и комментариями все три номера были представлены на двухдневной научной (!) конференции, посвящённой неофициальной культуре Ростова.
А оригиналы остались, кажется, только у меня. Как память о молодости, которая не покинет нас никогда».

Эмиль Сокольский

Одежда без поблажек

И последний пост, в котором мы знакомимся с фрагментами поступившей в нашу библиотеку книги Ирины Манкевич «Чехов и "окрестности"».
Вот в ней приводятся свидетельства современников нашего великого земляка о том, как одевался.
И. А. Бунин: «Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки не давал он себе в одежде. <...> Никогда не видал его в халате, всегда он был одет аккуратно и чисто. У него была педантическая любовь к порядку -наследственная, как настойчивость, такая же наследственная, как и наставительность».
А. И. Куприн: «Никто даже из самых близких людей не видал его небрежно одетым, также не любил он разных домашних вольностей вроде туфель, халатов и тужурок. В восемь-десять часов его уже можно было застать ходящим по кабинету или за письменным столом. как всегда безукоризненно, изящно и скромно одетым».
И. Н. Альтшуллер: «Я никогда не видел у него кабинет неубранным или разбросанные части туалета в спальне, и сам он был всегда просто, но аккуратно одет, ни утром, ни поздно вечером я никогда не заставал его по-домашнему, без воротничка, галстука. <...> В этом сыне мелкого торговца, выросшем в нужде, было много природного аристократизма не только душевного, но и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом».


Эмиль Сокольский

Эльфрида (рассказ Михаила Малышева)

Интересный рассказ от ростовского фотографа Михаила Малышева, опубликованный у него на странице в Фейсбуке 21 февраля.

У этой фотографии вот такая история.
В 1995 году в Ростове тусили Хранители Радуги, протестовали против строительства Волгодонской АЭС. Экоанархисты, одним словом. Я познакомился с ними, они позвали меня в гости – остановились они где-то в центре, рядом с центральным рынком. Помню эту странную квартиру, и совершенно необыкновенную хозяйку. Пожилая женщина, курившая папиросы, строгая и добродушная одновременно.
Ее звали Эльфрида. Сначала я думал, что это прозвище. Оказалось, это было ее настоящее имя – Эльфрида Павловна Новицкая. Я часто ее потом видел – на концертах Умки, на выставках. Она писала стихи, картины. Что важнее – она объединяла людей.
В 2010 году я жил в центре. Был июнь. Мы с моей приятельницей Катей любили гулять по старому Ростову. Я фотографировал. Если память меня не подводит, на Семашко и Баумана увидели Эльфриду.
Она сидела на ступеньках дома (прямо под окнами стояли стопки книг в человеческий рост) и курила беломор. Мы подошли к ней, поздоровались. Поговорили. Она предупредила, что не стоит пить из алюминиевых банок. Я сделал несколько снимков. Выглядела Эльфрида так, будто мы сейчас были не в Ростове, а на Кубе.
Удержаться было невозможно. Я выложил несколько снимков в ВК, отправил на конкурс – взял первое место. Катя с ней задружила, они много и часто общались.
Чуть позже услышал от знакомых, что Эльфрида была недовольна тем, что я ее сфотографировал. Мне было непонятно, почему так, она же не возражала, когда я ее снимал.
Мне ответили:
– Миш, ну она не видела просто. Она же слепая.
Это было как удар грома. Я был растерян и не знал, что делать.
В 2012 Эльфриды не стало. Ее похоронили в Танаисе. Спустя два года в Ростове состоялась выставка ее картин.
Осенью 2019 года на могиле Эльфриды поставили памятник. На нём – то самое фото. Ребята, которые этим занимались, сказали, что это лучший её портрет.
P. S. Странно, что про Эльфриду до сих пор никто не снял документальное кино.

Эмиль Сокольский

Константин Симонов об освобождённом Ростове

14 февраля 1943 года был освобождён Ростов-на-Дону.
Из книги Константина Симонова. «Разные дни войны. Дневник писателя»; благодарим Геннадия Гордеева (Законодательное собрание Ростовской области) за выписку.


«...Ростов. Мрачный, выжженный, малолюдный. Более или менее уцелела только окраинная часть города, Нахичевань, с маленькими одноэтажными домиками. Все центральные улицы разорены, обледенели, холодны, черны.
По улице идет немолодой измождённый человек, тянет за веревку салазки. На салазках гроб, сбитый из двух фанерных ящиков. На ящиках написаны знакомые слова “Папиросы “Дукат”. Ростов-на-Дону”.
Не знаю, как будет, но сейчас мне кажется, что, вспоминая потом об этих отчаянных днях войны, отчаянных не с точки зрения военного положения – мы уже почти повсюду наступаем, –  а с точки зрения того, в каком состоянии находятся страна и люди, я всегда буду вспоминать эту ледяную ростовскую улицу, этого человека и этот гроб из двух папиросных ящиков.
В последние дни чувствуется, что после взятия Ростова и выхода к реке Миус мы уткнулись здесь в прочную, заранее подготовленную немцами оборону».

Эмиль Сокольский

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ БОРИСА ГАБРИЛОВИЧА

И ещё три стихотворения Бориса Габриловича (1950–1970) из книги «Уйти. Остаться. Жить» (Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались», том II, часть I, Москва. 2019).

ТРОЛЛЕЙБУС

Он все-таки возник, троллейбус,
в квартале сером и пустом,
когда я размышлял, колеблясь,
не лучше ли пойти пешком.
Ругал я транспорт и судьбу.
Меня сомненья одолели:
троллейбус этот, в самом деле,
существовал когда-нибудь?
А он по своему маршруту
пришел, покачиваясь чуть…
И я подумал в ту минуту:
вот так бы мне когда-нибудь
дойти до вас, как кровь по венам,
как боль по лезвию ножа,
когда в меня не станут верить,
когда меня устанут ждать!

***

и вдруг в природе каждый атом
стал ясно виден – и глаза
сместились в сторону куда-то
и оказались вне лица.
и забрели в седую чащу,
бездомные как светляки,
вбирая каждый лист летящий
и каждый поворот реки.
Мотались тени по поляне,
как ключ, надетый на брелок,
и становилась им понятней
вся призрачная суть берёз,
а я,
безглазый,
лепетал,
уткнувшись кулаками в Землю,
что наступила слепота,
пока не понял, что прозренье.

***
Не радостная невесомость,
не водка на чужом пиру,
а лишь истерзанная совесть
толкнёт к бумаге и перу.
Стихи слагаются о боли,
и больше нет на свете тем,
всё остальное – лишь обои,
которые сорвут со стен.



Collapse )

 
Эмиль Сокольский

Памяти Бориса Габриловича

В 2019 году в Москве вышла очередная книга из Антологии литературных чтений «Они ушли. Они остались»: «Уйти. Остаться. Жить» (том второй, часть первая, составители Б. Кутенков, Н. Милешкин, Е. Семёнова; издательство «ЛитГОСТ»). Несколько страниц в ней посвящено Борису Ароновичу Габриловичу (1950–1970): стихи и две статьи.
Вот что говорится во вступительном слове:
«Родился в Ростове-на-Дону в семье учёного-бактериолога и учительницы русского языка. В 1968 году окончил школу, поступил на филологический факультет Ростовского университета, проучился два года. Был одним из лучших студентов и создателей Клуба поэзии РГУ, публиковался в газете филфака «Журналист и филолог». 1 сентября 1970 года во время студенческой вечеринки упал из окна 4 этажа, скончался 4 сентября в больнице. Наиболее вероятная причина смерти - самоубийство. Похоронен на Братском кладбище Ростова-на-Дону».
Книга недавно поступила в Донскую государственную публичную библиотеку.

***
Как колеса требуют смазки
как детишки требуют сказки
или как письмо почтальона
на исходе любого дня
так я требую исступленно
чтобы выслушали меня
я уже на вашем пороге
я уже вытираю ноги я
стою у дверей звоня
посидим за бутылкой вместе
уделите мне лет так двести

ВЫСЛУШАЙТЕ МЕНЯ

***
…и когда я уже начинал засыпать,
растворённый ночным июнем,
он пришел и сел на мою кровать,
весь прозрачный, хрупкий и юный,
и сказал, коснувшись моей руки
осторожно, как пробуют лёд:
«Я пришёл из-за самой дальней реки,
где разбился последний пилот.
Он лежал на земле, прижимался к ней,
и дыханье его кончалось,
только лишь в одном голубом окне
голубая свеча качалась,
я не спас его, я пошёл в твой дом,
и когда ступил на порог –
то в дверях столкнулся с последним сном
и его пропустил вперёд,
Так вставай! Я тебя назначаю лететь
вместо тех, кто разбился, мчаться…»
Я воскликнул:
– Кто ты?
– Я – Новый День,
я пришёл. Я уже начался.


 
Эмиль Сокольский

Бездна молчания

Бывает ли погода безрадостной?
Журналист Николай Андреев, в прошлом – сотрудник «Комсомольской правды», «Литературной газеты», «Известий», авто нескольких биографических книг, – несколько лет назад переселился из столицы в Калужскую область и зажил в собственном доме «помещиком». И однажды вспомнил: ведь я давно не был на Оке!
Повидав реку, он оставил в дневнике замечательную запись, которая перекликается со строками из Рубцова:

И только я с поникшей головою,
Как выраженье осени живое,
Проникнутый тоской её и дружбой,
По косогорам родины брожу...

«Бескрайнее осеннее небо. Серое с мрачными складками.
Человеку необходимы эти серые дни. Вот ударь зима, засверкай весна – с какой радостью встречу перемену. Радость потому что контраст. Человеку нужен контраст. Нужна серость. Серость успокаивает.
Серую дождливую осень принято осуждать. Осуждать осеннюю погоду. Будто мир создавался для человека. А мир создавался для собственного удовольствия и развлечения, а когда возник человек, развился в агрессивное к природе существо, то она, природа, призадумалась: а есть ли смысл в человеке? Природа тоже умеет думать, оценивать, делать выводы.
Какая бездна молчания!»