Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Эмиль Сокольский

Две встречи с Мечётинской

#Донсовсехсторон
Пять лет назад, весной я решил махнуть в станицу Мечётинскую, где не бывал ни разу, – это не Дон, это уже Сальские степи, в далёком прошлом – места калмыцкий кочевий. По степной дороге, где сейчас проходит трасса на Элисту, следовали на Кавказ Пушкин и Лермонтов; Пушкин в 1820 году останавливался на отдых на Мечётинской почтовой станции…
Архитектурно станица ничем не поразила; примечательны только грузноватое дореволюционное здание в «кирпичном» стиле, что у речки Мёчётки, длинный одноэтажный корпус, оформленный в классических традициях, и два скромных деревянных дома с узорными карнизами (один из них, близ новопостроенной церкви во имя Георгия Победоносца, выгорел изнутри и его можно считать погибшим).
Главные впечатления – от атмосферы станицы. Вышел я в центре, у сквера – космическая тишина и почти безлюдье (что всегда почему-то удивляет: чувствуешь себя странным пришельцем с другого света), в улицах-переулках, куда ни глянь – ярко цветущие яблони, похожие на гигантские светильники, которых утром забыли выключить; торопливо расцветал один-единственный куст сирени; по траве рассыпались простодушно-весёлые тюльпаны разных оттенков; сойдёшь к берегу Мечётки – травы запахнут свежими яблоками, а умоешься мягкой речной водой – обдаст свежим арбузным ароматом.
Люди проходили мимо деловитые; здесь со встречными не здороваются. Решил я зайти в подвернувшийся по пути магазин; навстречу мне выполз бывший человек, чуть на меня не упавший, однако крепко удерживавший бутылку с прозрачным содержимым; потеряв надежду меня узнать, он, спотыкаясь, попетлял вглубь переулка.
…В книге об истории и современности этого места «Станица моя, Мечётинская» (Ростов-на-Дону, 2009) Виктор Зайдинер и Светлана Ковынёва подробно, с привлечением архивных материалов пишут о разных периодах существования Мечётки, основанной в 1809 году благодаря почтовому тракту, который проходил от Аксайской переправы на Кавказ по безлюдным Сальским степям. Конечно, эти историки-краеведы (кстати, муж и жена, образец абсолютного духовного родства) рассказывают и о том, как было поставлено дело с образованием. Но, к сожалению, я не смог в этом объёмистом издании ничего найти о двух упомянутых мной архитектурных памятниках. Повторюсь: один из них – близ Мечётки, по своему облику похож на гимназию периода эклектики в архитектуре; в советское время здесь работала школа, пока здание не пришло в негодность (в мае – августе 1943-го, как гласит поржавевшая табличка, школу занимал эвакогоспиталь). Сейчас в Мечётинской новая школа, через дорогу, а этот таинственный корпус – пустует (заваливается крыша).
Второй памятник – пожалуй, самый красивый в станице – на краю центральной площади (она же одновременно и  сквер), в нём когда-то располагалось правление колхоза, сейчас он зовётся Домом детского творчества «Ермак». Сначала мне показалось, что с его историей – дело простое: по своим стилевым признаком «Ермак» представляет собой старательную имитацию классицизма. Лёгкие пилястры (рельефно изображённые колонны с капителями, в рисунке которых угадывается советская символика), два орнаментальных пояса на карнизе (резьба по камню) и три аттика (проще сказать – декоративных башенки), центральный – с серпом и молотом. То есть это строение советского времени, «колхозного» назначения. Но что изначально было в первом, двухэтажном краснокирпичном здании?
Зерноградец Виктор Изарович Зайдинер (один из авторов книги) ответил на мой вопрос, когда я его встретил в редком фонде Донской государственной публичной библиотеки. Оказывается, в 1908–1909 годах в станице завершилось строительство двухэтажной школы с водяным отоплением. Подрядчиком был местный предприниматель Яков Данилович Дацыков, он же стал почётным блюстителем этого учебного заведения. Служило оно более ста лет, пока не пришло в аварийное состояние; увы, его реставрацией не занимаются. А что касается «Ермака» – когда-то этот длинный представительный дом принадлежал богатому предпринимателю Кучкину; одна часть дома была жилой, другую занимали торговые лавки. Год строительства неизвестен, но очевидно, что в советское время его обновили.
К сожалению, на краю площади – затяжная стройка: осенью 2001 года администрация выделила земельный участок для восстановления храма во имя Рождества Пресвятой Богородицы (он стоял в станице с 1895 года, а в 1971-м на его месте построили магазин). Однако из-за нехватки денег пока что оборудовали часовню да три года назад открыли поблизости памятник конструктору стрелкового оружия Фёдору Васильевичу Токареву, уроженцу Мечётинской. К слову сказать, имя Токарева носила станичная библиотека: но с некоторых пор оружейника «отодвинули» в пользу Бориса Примерова – поэта, в своё время известного в столичных литературных кругах (в Мечётинской он провёл свои юные годы). Может, и правильно? В одной из комнат библиотеки создан музей-комната Примерова: стол, предметы на нём, шкаф с книгами – всё подлинное. С 1 июля 1998 года в станице ежегодно проводятся Примеровские чтения и традиционный литературно-музыкальный праздник «Поющее лето», посвящённые жизни и творчеству Примерова. «Мечётка – один из самых уютных, как мне кажется, уголков на белом свете», – так писал Борис Терентьевич; но это в прозе, а вот – в стихах:

Мне бы жить безвыездно в Мечётке…
Девушку нехитрую любить
За неторопливую походку,
За уменье голову кружить…
Мне бы жить без вкрадчивого горя
У реки неслыханных красот,
У реки великой, по которой
На Москву уходит теплоход.

«Река неслыханных красот», да ещё и с «теплоходом» – это, конечно, Дон, и в стихотворении в целом говорится о донском крае, но в котором заветный для поэта уголок – именно станица Мечётинская. А что сказать о реке Мечётке, ещё  в девяностые годы богатой рыбой и раками, да с уютным пляжем?
Достаточно сравнить два фото: то, которое сделано весной четырёхлетней давности, и теперешнее. Там, где река сверкала полосками в тростнике – нынче сплошной тростник. А в той стороне, где река ещё пока видна – уже не купаются: мелко, мутно. Рыбу, правда, ловят – скорее всего, ради самого процесса или в надежде порадовать скромным уловом своих кошек.
А что будет ещё через пять лет? Грустно, грустно…

Много фото – здесь: http://10.0.40.9/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/na-mechyetke/?lang=ru

Эмиль Сокольский

Место душевной встречи

#Донсовсехсторон
Цимлянск – отчасти музей-заповедник под открытым небом: дремлющие, прикрытые листвой акаций коттеджи санаторно-курортного типа, построенные ещё в 1950-е, колоннада приморского парка, от которой протянулась аллея с весёлыми цветниками – прямо к четырнадцатиколонной ротонде, откуда открывается вид на неоглядное Цимлянское море (оно сразу под крутым обрывом), – именно морем его все и называют: местные и приезжие. И несомненным элементом этого заповедника, – элементом этнографического характера, – служит кафе «Встреча», – как весь Цимлянск, прочно погружённое в советское время. Да, это типичный советский общепит: простой, без каких-либо украшений зал, казённые клеёнчатые столы (и только один из них увенчивается сиротливой солонкой). Посуда самая простая, «столовская».
Оно существует уже много лет, с советских времён; здесь недорого – и вкусно: две поварихи готовят по-домашнему! Ассортимент небольшой, блюда простые, но – качественные. И ещё один момент: лучше приходить не позже двух часов дня: потом персонал собирается домой.
А рядом со «Встречей», чуть выше, на другой стороне улицы – кафе «Чайка»; и готовят вкусно, но цены там дороже и выбор больше; и внутри всё по-современному: столы со скатертью, солонки с перечницами, и работает, если верить расписанию, до часа ночи.
Но во «Встрече» душевней. Там даже напротив, на клумбе, какой-то шутник установил «памятник кораллу» (Цимлянское водохранилище способно обкатывать камни так, что они выглядят диковинными морскими окаменелостями).
Главное – не рассчитывать на эти кафе в выходные дни: иначе  уткнёшься в закрытые двери.
Итак, «Встреча», – самое простенькое на вид кафе в Цимлянске; здесь работают две поварихи, одна из них – начальница. Первое блюдо вместе со вторым (пюре или макароны с двумя настоящими домашними котлетами и обязательным капустно-морковным салатиком на краю тарелки) обходится не дороже ста рублей.
Недавно в помещении провели серьёзный ремонт, обновили интерьер, и это кажется странным: ведь уже не один год «Встреча» – под угрозой закрытия. Проложили паркет, поменяли потолок, двери, поставили вешалку у входа. Неужели угрозы больше нет, раз уж вложили деньги?
«Не уверена, – говорит начальница. – Может, власти решили действительно улучшить вид кафе, а может – отремонтировали для того, чтобы потом отобрать себе помещение и использовать его по другому назначению…»
Встречают в кафе радушно. За борщом приходят даже местные хозяйки: и самим не нужно готовить, и вкусный он необыкновенно.
И всё-таки тут малолюдно (бывает, что и вообще никого), заходят – отдыхающие (мама-папа-ребёнок), местные, всегда легко узнаваемые, одиночные алкоголики, скорбно, не садясь за столик, выпивающие по полному стакану. Здесь наблюдаешь естественность, какую-то одомашненность лиц любого присутствующего (в частных коммерческих кафе лица иные: в них проявляются какая-то значительность, лёгкая барственность и даже почти усталая искушённость жизнью, идущие не от внутреннего содержания посетителя, а от формы мебели, от обстановки и от неспешности выполнения заказа).
Бывали во «Встрече» и местные завсегдатаи: два врача, которые перед тем как идти на приём, заряжались каждый двумя стаканами креплёного вина (видимо, для твёрдости рук), и школьный учитель, типичный сельский интеллигент с открытым обаятельным лицом: он подходит к барной стойке и лишь здоровался – буфетчица тут же доставала из холодильника ледяную бутылку дешёвого портвейна. Учитель выпивал свои обязательные граммы со слабеющей улыбкой, просил ещё, запивал минералкой. Признался: а свою бутылку я ещё не допил. Оказывается: купили они с женой новый холодильник, старый вынесли во двор, чтобы со временем кому-нибудь отдать. И поскольку жена не одобряет пристрастие мужа к портвейну, учитель, чтобы не огорчать её, пил тайно (как случалось соответствующее настроение, – а случалось оно часто). Бутылку он прятал в морозилку старого холодильника, разве жена догадается туда заглянуть? А поскольку морозилка своих функций не выполняла и портвейн нагревался, учитель забегал освежаться холодненьким в кафе...
Сейчас алкоголя в кафе нет: вовремя не продлили договор на его торговлю. И барная стойка носит лишь декоративную функцию: раньше там записывали  заказ на бумажке и посетитель относил её к окошку раздачи; сейчас нужно подходить сразу к раздаче, там же и расплачиваться.
Конечно, случаются и поминальные обеды; но для обычных посетителей сохраняются два-три свободных столика. За одним из таких обедов мне довелось наблюдать. Из поминавших больше всего было пожилых женщин. На каждом столике (на четыре человека) – бутылка водки. Это в летнюю-то жару! Вся водка была выпита до дна; я видел, как женщины за ближним ко мне столом, опустошив бутылку, взяли с соседнего стола (где сидели недостаточно пьющие) недопитую – прикончить. Всё происходило почти в тишине (разговоры шли вполголоса). Окончив ужин, все так же тихо, культурно и вроде бы трезво разошлись.
Тихий городок, тихие люди.

Фото – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/est-gde-vstrechatsya/

Эмиль Сокольский

Лагерь смерти в Ростове

Во время второй оккупации Ростова (июль 1942-го 14 февраля 1943) на Каменке, тогда окраине города, на территории артиллерийского парка и конюшен Ростовского артиллерийского училища действовал устроенный немцами сборно-пересыльный лагерь для военнопленных «дулаг 192» (dulag 192). А на основной территории училища, в сборно-щитовых казармах курсантов (ныне район квартала на пересечении проспектов Ленина и Нагибина), они организовали «филиал дулага»  резлазарет (res-laz 192), куда для уничтожения отправляли военнопленных: больных, раненых, истощённых, непригодных для дальнейшей отправки в Германию.

О лагере военнопленных в Ростове пишет ветеран военной службы Игорь Шмыгаль:
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m7/0/art.aspx?art_id=1834

Эмиль Сокольский

Школа и жизнь

Осуществляя требования Закона об укреплении связи школы с жизнью, мы в нашей однокомплектной школе проводим много практических работ, позволяющих нам связывать обучение с трудом, с практикой коммунистического строительства. Об этих работах я хочу кратко рассказать в своей статье. Известно, что в малокомплектных школах, где один учитель занимается с несколькими классами, большую роль играют самостоятельные работы.

Своим опытом работы делится сельский учитель Михаил Тимофеевич Орлов 1914–2000):
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m14/2/art.aspx?art_id=1831

Эмиль Сокольский

Школьный учитель вспоминает...

Мой прадед Семён Григорьевич Орлов, отец Тимофей Фёдорович Орлов были потомственные хлеборобы, донские казаки. Жили, трудились, не покладая рук, хозяйство в основном было середняцкое. Мои дедушка, бабушка, да и прадед жили в хуторе Нижне-Яблочный, станицы Верхне-Курмоярской, Области войска Донского. С1951 года это место находится на дне Цимлянского моря.
Из записок сельского учителя Михаила Тимофеевича Орлова (новая публикация в «Донском временнике»).
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m14/2/art.aspx?art_id=1830


Эмиль Сокольский

Рассказ сельской учительницы

О своей деревенской жизни перед войной и в годы войны рассказывает уроженка станицы Нижне-Кундрюченской, учительница Мария Папаримова (ушла из жизни в 2007 году).
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m2/3/art.aspx?art_id=1829

Эмиль Сокольский

Школа недоброй памяти

#Донсовсехсторон
«Впечатление унылой пустынности и ненужности»… Тоска при виде домиков «с подслеповатыми окнами и неизменными ставнями»… «Кажется, что бродишь по тихому кладбищу»… Безличный город, где «уныло… живут хмурые люди, где жизнь похожа на грустные сумерки»…
И это – о Таганроге? Невольно думается: тогда, в начале века, всем писавшим о родине Чехова казалось признаком хорошего тона закреплять за городом незавидную репутацию: захолустье, беспросветная провинция, – ибо Чехов «не был бы Чеховым, если бы не родился в Таганроге»… А рассказывать о манящем своеобразии этого колоритного города – едва ли «по-чеховски»: как же без серой жизни, ионычей и «футлярных людей»…
Однако – если Чехова прочитать внимательнее? «Город чистенький и красивый, как игрушка, стоял на высоком берегу и уж подергивался вечерним туманом. Золотые главы его церквей, окна и зелень, отражали в себе заходившее солнце». – «Огни», один из лучших его рассказов, по всем приметам таганрогский…
Стоит сегодня приехать в Таганрог –  и думаешь: как же справедливы эти слова! Все так: город чистенький и красивый. Хоть и не сверкают уж золотом церковные главы, но так же радуют на тенистых нешироких улицах, располагающих к неторопливым прогулкам, разностильные особняки XIX века; так же вызывают любопытство внутренние дворики за устарело важными пилонами ворот, будто подслушаешь там, как некогда, диковинную греческую речь… Этих двориков, этих особняков – видимо-невидимо; открываются они порою совсем неожиданно, во весь рост, целиком, а порою равнодушно прячутся в листве белых акаций, каштанов, клёнов и ясеней, которыми засажен весь Таганрог: хватит, сколько уж разного люда пересмотрело нас… И чем глубже заходишь в старый город, тем больше видишь, что, по сути, мало он изменился внешне со времён Чехова, и новые многоэтажки, встающие время от времени на пути, лишь необходимая уступка времени…
В Таганроге не хочется спешить; особенно – если любишь Чехова. Многое здесь о нём рассказывает: торговые ряды, дом купца Моисеева с «лавкой Чеховых», домик, где родился Антон Павлович, дома его знакомых, гимназия, городской сад, театр… И приятно, что пусть и медленно, но возвращаются исконные названия улиц.
Одна из них, некогда сплошь заселенная греками, десятилетиями носила имя III Интернационала. Узкая и тенистая, Греческая улица хорошо сохранила свой старинный облик: невысокие дома в стиле «южнорусского» классицизма, мраморные солнечные часы, каменная лестница, дом Ипполита Чайковского (брата знаменитого композитора), дворец Александра I… Есть и  достопамятность, спрятанная от глаз непосвящённых. Найти её непросто; но с Антоном Павловичем, с его ранним детством она связана поболее, нежели остальные. Это – бывшая церковно-приходская школа при церкви Константина и Елены, возведённой специально для греческого населения Таганрога в самом начале XIX века.
Что заставило Павла Егоровича Чехова пойти наперекор жене Евгении Яковлевне и определить в 1868 году сыновей в школу, где обучение велось на новогреческом или, в лучшем случае, на ломаном русском языке? Намерения были серьёзные: будущее сыновей он видел на службе в торговых конторах богатых греков.
Хорошо шли торговые дела у этих заморских переселенцев! Содержали итальянскую оперу, симфонический оркестр, церковь свою обустроили по-царски: колонны c золотыми капителями, иконы в драгоценных, стиля рококо, рамах, – да еще императрица Елизавета, очарованная мелодичным звоном церковного колокола, в 1826 году пожертвовала на иконостас одну тысячу рублей и позолоченную церковную утварь… Содержали греки и церковно-приходскую школу с училищем для будущих хористов – «граждан города греческого происхождения»: детей матросов, шкиперов, ремесленников и прочих представителей скромных профессий.
«Не люблю я вспоминать о ней. Много испортила она моих детских радостей», – говорил незадолго перед смертью Антон Павлович. Старший же брат, Александр Павлович, на воспоминание отважился. Его рассказ про обучение в греческой школе, действительно, не о радостях.
Тридцатилетний Николай Спиридонович Вучина, не считая своего помощника Спиро, был единственным преподавателем в школе. «Невежественный, огромного роста, рыжий грек, неряшливо и грязно одетый», по словам Александра Чехова, «он почти ничего не делал и только дрался и изобретал для учеников наказания».
Такая категоричность, на первый взгляд, кажется преувеличением. Однако никто не оставил свидетельств тому, что Вучина обладал какими-либо иными талантами… Конечно, ученики его боялись: никому не хотелось быть битым линейкой, не щадившей ни ладоней, ни голов; никому не хотелось простаивать на коленях или оставаться без обеда в запертом классе, где в шесть рядов – в соответствии с количеством классов – мрачно выстраивались грязные парты. И всё же мучителя старались не оставлять без возмездия. Выбравшись из класса «на свободу» – к тенистой ограде церковного двора, Антон вместе со своими сверстниками, учащимися младших классов, принимался за игры, одна из которых вызывала весьма острые ощущения. Подойдя к открытому окну, из которого доносились вещания Вучины очередным испуганно затихшим воспитанникам, мальчуганы, каждый в меру своих вокальных данных, принимались распевать: «Грек-пендос, на паре колёс воды не довёз» (пендосами русские таганрожцы насмешливо прозывали греков). Это было для Антона, пожалуй, поинтересней, чем петь в греческой церкви! – обязанность, вменённая ему отцом, фанатиком хорового пения.
Реакция Вучины была мгновенной. С яростными криками на родном языке вы-бегал он во двор, размахивая линейкой – уже бесполезной, ибо мстители-проказники успевали разбежаться. Виноватым оставался класс, куда возвращался озлобленный «педагог»…
К некоторым ученикам, правда, Вучина относился внимательнее: для того их родители и преподносили ему экзотические фрукты, вино и табак, а то и попросту деньги. Братья Чеховы к таким ученикам не относились.
Итог двухлетнего обучения в школе был плачевен. Пение в церкви с тех пор Антон воспринимал как каторгу, а по-гречески – не смог прочесть и полслова, когда однажды, во время рождественских каникул, отец заставил его похвалиться знаниями перед гостями. А через много лет Антон Павлович удивлялся своему старшему брату: «Ты, однако же, несмотря на свои старые годы, всё ещё помнишь греческий язык. А вот я так совсем не знаю его, хотя когда-то учился в греческой школе».
В 1868 году сбылось желание Евгении Яковлевны: Антон и Николай прервали обучение на Греческой и поступили в городскую классическую гимназию. Деспотизм Вучины остался навсегда в прошлом, «певческая» же каторга для детей-Чеховых – по воле отца – продолжалась…
С той поры представительная Константино-Еленинская церковь у Чехова вызывала грустные воспоминания… А у других – умиление и восхищение: уж больно хороша! Выстроенная в традициях «русского ампира», обращалась она к улице высокой папертью с треугольным фронтоном, трехъярусной колокольней и служила, пожалуй, главным ее украшением. Дворец Александра I, что стоял чуть дальше, выглядел весьма многозначительно, но официально и суховато… Службы в церкви проходили до 1938 года, пока всех греков-священнослужителей, живших в домиках при церковном дворе среди обширного греческого кладбища, не арестовали. Осенью того же года принялись за уничтожение церкви.
Окончательно её разобрали после войны, когда в подвалах на всякий случай ре-шили устроить бомбоубежище. Работы велись под надзором представителей КГБ: мало ли какие драгоценности обнаружатся под слоем земли и кирпичей… Бомбоубежище вскоре присмотрели себе беспризорники. А вышедшая в 1954 году в Ростове-на-Дону брошюра «Чеховские места в Таганроге» сообщала: «В квартале между Тургеневским и Украинским переулками сохранилось здание бывшей греческой церкви». Имелся в виду обезображенный корпус колокольни… Информация устарела уже через два года: на месте колокольни выросла «хрущёвка». А на месте засыпанного-таки бомбоубежища – беседка.
Бывшую греческую школу я нашёл в один из тёплых, сухих и прозрачных дней бабьего лета… Осень в Приазовье – не празднично-золотая, не акварельно-задумчивая, как в Средней России; здесь она грубее, откровеннее: жёлтая, лиловая, оранжевая, как деревенская одежда из бабушкиного гардероба. Жёлтым, лиловым, оранжевым – прикрывались старенькие, без признаков жизни дома на Греческой – будто со времен греков никто в них так и не поселялся… Каменная лестница к се-рому заливу, тумба солнечных часов, дом Чайковского; ещё несколько шагов – и пятиэтажный белокирпичный дом: Греческая, 54.
Во дворе, по правую сторону начинался проулок: справа глухая кирпичная стена, слева – металлический забор; за ним проглядывает широкий треугольный фронтон из старого кирпича, с чердачным окном, – это и есть признак греческой школы.
Ныне здание занимают два хозяина, и дворик, соответственно, поделен на две части: то есть чтобы его осмотреть, нужно дважды исхитряться как-то «брать высоту»: в первом случае подставить под ноги ящик, оказавшийся рядом по счастливой случайности, во втором – постараться взобраться на ствол дерева… впрочем, за этим странным занятием меня застала вышедшая хозяйка и попросту предложила цивилизованно войти во двор. Там я увидел невысокий цоколь из длинного камня, большие окна с прямыми сандриками (выступами над ними) и подоконными нишами. При-стройка с крыльцом – уже работа сегодняшнего времени.
Да, с изгнанием из дома последнего священнослужителя, дьякона Анастасия Ласкаратоса, новые владельцы (напрочь лишенные вкуса) каждый на свой лад стремились вытравить и дух этого старинного пристанища, неузнаваемо изменяя его об-лик.
Простить их? Почему бы нет, ведь Чехов все равно не любил вспоминать эту школу.
Фотографии – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/pamyati-grecheskoy-shkoly/

Эмиль Сокольский

Таинственная Беглица

#Донсовсехсторон
К западу от Таганрога, к украинской границе, почти до самого устья Миусского лимана тянутся и тянутся берегами Азовского моря школьные лагеря, пансионаты, базы отдыха; тянутся и селения, похожие друг на друга. Пожалуй, самое уютное из них – последнее: Беглица, всё в садах и цветниках. Впервые это название (Бегелитская Коса) появилось на карте в 1697 году; наиболее вероятное объяснение – потому что здесь нашли приют беглые крестьяне. Правда манифест позволявший селиться в Приазовье свободным и крепостным крестьянам, появился за подписью Екатерины в 1780 году, а хуторок у косы беглым людям отдал владелец этих примиусских земель, секунд-майор греческого пехотного полка Дмитрий Ильич Алфераки только спустя девять лет. Стало быть, дата основания Беглицы – 1789 год. Спустя пятнадцать лет Алфераки продал свою землю российскому дворянину, греку Ивану Андреевичу Варваци.
В летописи села Беглица говорится о том, что здесь Варваци построил себе двухэтажный дом с теремом, основал рыбный завод, и что сюда любила приезжать городская знать: отдохнуть, полюбоваться морскими видами и повеселиться. А когда потомки барина уехали в Грецию, дом выкупили в 1910 году богатые хуторяне Ломакины и открыли платную школу для детей состоятельных крестьян.
Чем занимались жители Беглицы на благодатной южной земле? Конечно, сельским хозяйством, но особенно – рыбным промыслом. Уже при советской власти на косе организовали рыболовецкий колхоз (в постсоветское время получивший статус сельскохозяйственно-производственного комплекса); но поскольку уровень воды в море сильно понизился, предприятие заглохло.
Спуск на косу начинается сразу за селом – широкой грунтовкой. Намытая течениями и прибоем, коса изгибается, говоря по-местному, «як лысий хвист», и образует лагуну. Ничего подобного такому географическому образованию на северном побережье Таганрогского залива нет, и пришельца с «Большой земли» ощущение таинственности не покидает здесь ни на минуту.
Если ехать туда на день, то лишь на своём транспорте и не после дождей – когда колея превращается в непролазную трясину. Правда, потом идёт сплошь песок с примесью гладких, обкатанных морем ракушечных обломков, – он каймой отмечает береговую линию. Сколько здесь редких растений! А сколько птиц! Цапли, аисты, пеликаны, бакланы, коршуны, скворцы... всех перечислять долго, – не говоря уж о насекомых. И растений видимо-невидимо: кермек, тамариск, шалфей, горчица морская, катран приморский, колючий синеголовник, волосянец черноморский… в общем, опознать всё, что здесь произрастает, может лишь опытный биолог; а простому смертному достаточно того, чтобы восхищаться оттенками цветов – которые становятся фантастически прекрасными в осеннюю пору. Летом некоторые приезжают сюда с палатками; конечно, привлекает и купание – но тут нужна осторожность: песчаное дно чередуется с илистым и тогда можно провалиться едва ли не по колено. В любом случае – чтобы поплавать, приходится заходить в море метров на сто, а во время отлива – и подальше. От силы и направления ветра зависит и цвет воды; впрочем, прозрачной она из-за мелководья никогда не бывает, и в этом Беглица нисколько не отличается от других мест Таганрогского залива.
Здесь, на особо охраняемом природном ландшафте, где встречаются и болотца, и солончаки, запрещена любая хозяйственная деятельность, – но поскольку контроля за порядком никакого, то, по крайней мере, местные сюда приводят сюда на выпас своих животных.
Я упомянул о рыболовецкой бригаде. Удивительно, но какая-то деловая жизнь у причала, у рабочих хибарок-развалюх и у ветхого маяка ещё теплится.
Как хорошо здесь летом встречать закаты и восходы – не сразу понимая при пробуждении, где находишься: может быть, на необитаемом, полном тайн острове среди океана.
В источнике – 10 фото:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/okno-v-prirodu/tainstvennaya-kosa/

Эмиль Сокольский

«Я от Ростова не освободился...»

Из признаний главного редактора журнала «Знамя» Сергая Чупринина:
«Я, поступив в аспирантуру Института мировой литературы, переехал в Москву в 1973 году, то есть почти полвека назад. Могло бы уже, кажется, отболеть, но я по натуре человек привязчивый и совсем от Ростова не освободился, да и не хочу освобождаться. Поэтому на первых порах приезжал очень часто, по несколько раз в год, ещё и потому, конечно, что живы были родители в Тацинке и брат в Зернограде. Сейчас уже пореже, но раз в год – в полтора стараюсь наведываться. Обхожу университетские адреса – на Садовой, бывшей Энгельса, где началась учеба, на Горького, где она продолжилась. И студенческие общежития – на Турмалиновском, на Западном, – где я жил пять лет. И адреса друзей, тех, с кем мне и сейчас хорошо. Случалось и выступать – в областной библиотеке, в университете.. Назвать своё чувство ностальгическим я, пожалуй, не решусь, но то, что понимаю Ростов как одну из своих родин, это точно».
Полностью: https://kg-rostov.ru/peoples/sergey-chuprinin-dvizhukhi-i-drayva-nam-segodnya-ostro-ne-khvataet-/