Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Эмиль Сокольский

Школа недоброй памяти

#Донсовсехсторон
«Впечатление унылой пустынности и ненужности»… Тоска при виде домиков «с подслеповатыми окнами и неизменными ставнями»… «Кажется, что бродишь по тихому кладбищу»… Безличный город, где «уныло… живут хмурые люди, где жизнь похожа на грустные сумерки»…
И это – о Таганроге? Невольно думается: тогда, в начале века, всем писавшим о родине Чехова казалось признаком хорошего тона закреплять за городом незавидную репутацию: захолустье, беспросветная провинция, – ибо Чехов «не был бы Чеховым, если бы не родился в Таганроге»… А рассказывать о манящем своеобразии этого колоритного города – едва ли «по-чеховски»: как же без серой жизни, ионычей и «футлярных людей»…
Однако – если Чехова прочитать внимательнее? «Город чистенький и красивый, как игрушка, стоял на высоком берегу и уж подергивался вечерним туманом. Золотые главы его церквей, окна и зелень, отражали в себе заходившее солнце». – «Огни», один из лучших его рассказов, по всем приметам таганрогский…
Стоит сегодня приехать в Таганрог –  и думаешь: как же справедливы эти слова! Все так: город чистенький и красивый. Хоть и не сверкают уж золотом церковные главы, но так же радуют на тенистых нешироких улицах, располагающих к неторопливым прогулкам, разностильные особняки XIX века; так же вызывают любопытство внутренние дворики за устарело важными пилонами ворот, будто подслушаешь там, как некогда, диковинную греческую речь… Этих двориков, этих особняков – видимо-невидимо; открываются они порою совсем неожиданно, во весь рост, целиком, а порою равнодушно прячутся в листве белых акаций, каштанов, клёнов и ясеней, которыми засажен весь Таганрог: хватит, сколько уж разного люда пересмотрело нас… И чем глубже заходишь в старый город, тем больше видишь, что, по сути, мало он изменился внешне со времён Чехова, и новые многоэтажки, встающие время от времени на пути, лишь необходимая уступка времени…
В Таганроге не хочется спешить; особенно – если любишь Чехова. Многое здесь о нём рассказывает: торговые ряды, дом купца Моисеева с «лавкой Чеховых», домик, где родился Антон Павлович, дома его знакомых, гимназия, городской сад, театр… И приятно, что пусть и медленно, но возвращаются исконные названия улиц.
Одна из них, некогда сплошь заселенная греками, десятилетиями носила имя III Интернационала. Узкая и тенистая, Греческая улица хорошо сохранила свой старинный облик: невысокие дома в стиле «южнорусского» классицизма, мраморные солнечные часы, каменная лестница, дом Ипполита Чайковского (брата знаменитого композитора), дворец Александра I… Есть и  достопамятность, спрятанная от глаз непосвящённых. Найти её непросто; но с Антоном Павловичем, с его ранним детством она связана поболее, нежели остальные. Это – бывшая церковно-приходская школа при церкви Константина и Елены, возведённой специально для греческого населения Таганрога в самом начале XIX века.
Что заставило Павла Егоровича Чехова пойти наперекор жене Евгении Яковлевне и определить в 1868 году сыновей в школу, где обучение велось на новогреческом или, в лучшем случае, на ломаном русском языке? Намерения были серьёзные: будущее сыновей он видел на службе в торговых конторах богатых греков.
Хорошо шли торговые дела у этих заморских переселенцев! Содержали итальянскую оперу, симфонический оркестр, церковь свою обустроили по-царски: колонны c золотыми капителями, иконы в драгоценных, стиля рококо, рамах, – да еще императрица Елизавета, очарованная мелодичным звоном церковного колокола, в 1826 году пожертвовала на иконостас одну тысячу рублей и позолоченную церковную утварь… Содержали греки и церковно-приходскую школу с училищем для будущих хористов – «граждан города греческого происхождения»: детей матросов, шкиперов, ремесленников и прочих представителей скромных профессий.
«Не люблю я вспоминать о ней. Много испортила она моих детских радостей», – говорил незадолго перед смертью Антон Павлович. Старший же брат, Александр Павлович, на воспоминание отважился. Его рассказ про обучение в греческой школе, действительно, не о радостях.
Тридцатилетний Николай Спиридонович Вучина, не считая своего помощника Спиро, был единственным преподавателем в школе. «Невежественный, огромного роста, рыжий грек, неряшливо и грязно одетый», по словам Александра Чехова, «он почти ничего не делал и только дрался и изобретал для учеников наказания».
Такая категоричность, на первый взгляд, кажется преувеличением. Однако никто не оставил свидетельств тому, что Вучина обладал какими-либо иными талантами… Конечно, ученики его боялись: никому не хотелось быть битым линейкой, не щадившей ни ладоней, ни голов; никому не хотелось простаивать на коленях или оставаться без обеда в запертом классе, где в шесть рядов – в соответствии с количеством классов – мрачно выстраивались грязные парты. И всё же мучителя старались не оставлять без возмездия. Выбравшись из класса «на свободу» – к тенистой ограде церковного двора, Антон вместе со своими сверстниками, учащимися младших классов, принимался за игры, одна из которых вызывала весьма острые ощущения. Подойдя к открытому окну, из которого доносились вещания Вучины очередным испуганно затихшим воспитанникам, мальчуганы, каждый в меру своих вокальных данных, принимались распевать: «Грек-пендос, на паре колёс воды не довёз» (пендосами русские таганрожцы насмешливо прозывали греков). Это было для Антона, пожалуй, поинтересней, чем петь в греческой церкви! – обязанность, вменённая ему отцом, фанатиком хорового пения.
Реакция Вучины была мгновенной. С яростными криками на родном языке вы-бегал он во двор, размахивая линейкой – уже бесполезной, ибо мстители-проказники успевали разбежаться. Виноватым оставался класс, куда возвращался озлобленный «педагог»…
К некоторым ученикам, правда, Вучина относился внимательнее: для того их родители и преподносили ему экзотические фрукты, вино и табак, а то и попросту деньги. Братья Чеховы к таким ученикам не относились.
Итог двухлетнего обучения в школе был плачевен. Пение в церкви с тех пор Антон воспринимал как каторгу, а по-гречески – не смог прочесть и полслова, когда однажды, во время рождественских каникул, отец заставил его похвалиться знаниями перед гостями. А через много лет Антон Павлович удивлялся своему старшему брату: «Ты, однако же, несмотря на свои старые годы, всё ещё помнишь греческий язык. А вот я так совсем не знаю его, хотя когда-то учился в греческой школе».
В 1868 году сбылось желание Евгении Яковлевны: Антон и Николай прервали обучение на Греческой и поступили в городскую классическую гимназию. Деспотизм Вучины остался навсегда в прошлом, «певческая» же каторга для детей-Чеховых – по воле отца – продолжалась…
С той поры представительная Константино-Еленинская церковь у Чехова вызывала грустные воспоминания… А у других – умиление и восхищение: уж больно хороша! Выстроенная в традициях «русского ампира», обращалась она к улице высокой папертью с треугольным фронтоном, трехъярусной колокольней и служила, пожалуй, главным ее украшением. Дворец Александра I, что стоял чуть дальше, выглядел весьма многозначительно, но официально и суховато… Службы в церкви проходили до 1938 года, пока всех греков-священнослужителей, живших в домиках при церковном дворе среди обширного греческого кладбища, не арестовали. Осенью того же года принялись за уничтожение церкви.
Окончательно её разобрали после войны, когда в подвалах на всякий случай ре-шили устроить бомбоубежище. Работы велись под надзором представителей КГБ: мало ли какие драгоценности обнаружатся под слоем земли и кирпичей… Бомбоубежище вскоре присмотрели себе беспризорники. А вышедшая в 1954 году в Ростове-на-Дону брошюра «Чеховские места в Таганроге» сообщала: «В квартале между Тургеневским и Украинским переулками сохранилось здание бывшей греческой церкви». Имелся в виду обезображенный корпус колокольни… Информация устарела уже через два года: на месте колокольни выросла «хрущёвка». А на месте засыпанного-таки бомбоубежища – беседка.
Бывшую греческую школу я нашёл в один из тёплых, сухих и прозрачных дней бабьего лета… Осень в Приазовье – не празднично-золотая, не акварельно-задумчивая, как в Средней России; здесь она грубее, откровеннее: жёлтая, лиловая, оранжевая, как деревенская одежда из бабушкиного гардероба. Жёлтым, лиловым, оранжевым – прикрывались старенькие, без признаков жизни дома на Греческой – будто со времен греков никто в них так и не поселялся… Каменная лестница к се-рому заливу, тумба солнечных часов, дом Чайковского; ещё несколько шагов – и пятиэтажный белокирпичный дом: Греческая, 54.
Во дворе, по правую сторону начинался проулок: справа глухая кирпичная стена, слева – металлический забор; за ним проглядывает широкий треугольный фронтон из старого кирпича, с чердачным окном, – это и есть признак греческой школы.
Ныне здание занимают два хозяина, и дворик, соответственно, поделен на две части: то есть чтобы его осмотреть, нужно дважды исхитряться как-то «брать высоту»: в первом случае подставить под ноги ящик, оказавшийся рядом по счастливой случайности, во втором – постараться взобраться на ствол дерева… впрочем, за этим странным занятием меня застала вышедшая хозяйка и попросту предложила цивилизованно войти во двор. Там я увидел невысокий цоколь из длинного камня, большие окна с прямыми сандриками (выступами над ними) и подоконными нишами. При-стройка с крыльцом – уже работа сегодняшнего времени.
Да, с изгнанием из дома последнего священнослужителя, дьякона Анастасия Ласкаратоса, новые владельцы (напрочь лишенные вкуса) каждый на свой лад стремились вытравить и дух этого старинного пристанища, неузнаваемо изменяя его об-лик.
Простить их? Почему бы нет, ведь Чехов все равно не любил вспоминать эту школу.
Фотографии – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/pamyati-grecheskoy-shkoly/

Эмиль Сокольский

Таинственная Беглица

#Донсовсехсторон
К западу от Таганрога, к украинской границе, почти до самого устья Миусского лимана тянутся и тянутся берегами Азовского моря школьные лагеря, пансионаты, базы отдыха; тянутся и селения, похожие друг на друга. Пожалуй, самое уютное из них – последнее: Беглица, всё в садах и цветниках. Впервые это название (Бегелитская Коса) появилось на карте в 1697 году; наиболее вероятное объяснение – потому что здесь нашли приют беглые крестьяне. Правда манифест позволявший селиться в Приазовье свободным и крепостным крестьянам, появился за подписью Екатерины в 1780 году, а хуторок у косы беглым людям отдал владелец этих примиусских земель, секунд-майор греческого пехотного полка Дмитрий Ильич Алфераки только спустя девять лет. Стало быть, дата основания Беглицы – 1789 год. Спустя пятнадцать лет Алфераки продал свою землю российскому дворянину, греку Ивану Андреевичу Варваци.
В летописи села Беглица говорится о том, что здесь Варваци построил себе двухэтажный дом с теремом, основал рыбный завод, и что сюда любила приезжать городская знать: отдохнуть, полюбоваться морскими видами и повеселиться. А когда потомки барина уехали в Грецию, дом выкупили в 1910 году богатые хуторяне Ломакины и открыли платную школу для детей состоятельных крестьян.
Чем занимались жители Беглицы на благодатной южной земле? Конечно, сельским хозяйством, но особенно – рыбным промыслом. Уже при советской власти на косе организовали рыболовецкий колхоз (в постсоветское время получивший статус сельскохозяйственно-производственного комплекса); но поскольку уровень воды в море сильно понизился, предприятие заглохло.
Спуск на косу начинается сразу за селом – широкой грунтовкой. Намытая течениями и прибоем, коса изгибается, говоря по-местному, «як лысий хвист», и образует лагуну. Ничего подобного такому географическому образованию на северном побережье Таганрогского залива нет, и пришельца с «Большой земли» ощущение таинственности не покидает здесь ни на минуту.
Если ехать туда на день, то лишь на своём транспорте и не после дождей – когда колея превращается в непролазную трясину. Правда, потом идёт сплошь песок с примесью гладких, обкатанных морем ракушечных обломков, – он каймой отмечает береговую линию. Сколько здесь редких растений! А сколько птиц! Цапли, аисты, пеликаны, бакланы, коршуны, скворцы... всех перечислять долго, – не говоря уж о насекомых. И растений видимо-невидимо: кермек, тамариск, шалфей, горчица морская, катран приморский, колючий синеголовник, волосянец черноморский… в общем, опознать всё, что здесь произрастает, может лишь опытный биолог; а простому смертному достаточно того, чтобы восхищаться оттенками цветов – которые становятся фантастически прекрасными в осеннюю пору. Летом некоторые приезжают сюда с палатками; конечно, привлекает и купание – но тут нужна осторожность: песчаное дно чередуется с илистым и тогда можно провалиться едва ли не по колено. В любом случае – чтобы поплавать, приходится заходить в море метров на сто, а во время отлива – и подальше. От силы и направления ветра зависит и цвет воды; впрочем, прозрачной она из-за мелководья никогда не бывает, и в этом Беглица нисколько не отличается от других мест Таганрогского залива.
Здесь, на особо охраняемом природном ландшафте, где встречаются и болотца, и солончаки, запрещена любая хозяйственная деятельность, – но поскольку контроля за порядком никакого, то, по крайней мере, местные сюда приводят сюда на выпас своих животных.
Я упомянул о рыболовецкой бригаде. Удивительно, но какая-то деловая жизнь у причала, у рабочих хибарок-развалюх и у ветхого маяка ещё теплится.
Как хорошо здесь летом встречать закаты и восходы – не сразу понимая при пробуждении, где находишься: может быть, на необитаемом, полном тайн острове среди океана.
В источнике – 10 фото:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/okno-v-prirodu/tainstvennaya-kosa/

Эмиль Сокольский

«Я от Ростова не освободился...»

Из признаний главного редактора журнала «Знамя» Сергая Чупринина:
«Я, поступив в аспирантуру Института мировой литературы, переехал в Москву в 1973 году, то есть почти полвека назад. Могло бы уже, кажется, отболеть, но я по натуре человек привязчивый и совсем от Ростова не освободился, да и не хочу освобождаться. Поэтому на первых порах приезжал очень часто, по несколько раз в год, ещё и потому, конечно, что живы были родители в Тацинке и брат в Зернограде. Сейчас уже пореже, но раз в год – в полтора стараюсь наведываться. Обхожу университетские адреса – на Садовой, бывшей Энгельса, где началась учеба, на Горького, где она продолжилась. И студенческие общежития – на Турмалиновском, на Западном, – где я жил пять лет. И адреса друзей, тех, с кем мне и сейчас хорошо. Случалось и выступать – в областной библиотеке, в университете.. Назвать своё чувство ностальгическим я, пожалуй, не решусь, но то, что понимаю Ростов как одну из своих родин, это точно».
Полностью: https://kg-rostov.ru/peoples/sergey-chuprinin-dvizhukhi-i-drayva-nam-segodnya-ostro-ne-khvataet-/

Эмиль Сокольский

Батайский храм

На этом месте ещё с 1854 года стоял храм – огромный, пятиглавый! На подворье находились две школы, богадельня, трапезная. А 1937-м его разрушили. В годы войны здесь располагался лагерь советских военнопленных, а после войны – лицей и кинотеатр.
Решение о строительстве нового храма родилось у горожан в 1980-е, и уже в 2000 году оно началось.
Памятник Андрею Первозванному, который стоит перед храмом, появился ещё до того, как работы были завершены – в 2003 году; а через три года, когда храм был в основном построен (его назвали Свято-Троицким – с приделом св. Одигитрии), принялись возводить здание школы.
В 2013 году было уже всё готово: и храм, и школа, и ограда.
Эту величественную «византийскую» красоту можно видеть на улица 50 лет Октября (бывшей Азовской), в близ того места, где она пересекается с улицей Куйбышева.
До центрального парка отсюда – минут 15–20.



Collapse )
олень

Из воспоминаний Лемонта Харриса (3)

Завершаем публиковать отрывки  из воспоминаний Лемонта Харриса «Мой рассказ о двух мирах» (сайт «Лефт.ру»), специалиста из США, работавшего в 1929 году в Целине: он помогал нам в ремонте завезённой из Америки техники. На фото – река Егорлык в Сальских степях.

«Было начало июля, и мы торопились, чтобы успеть подготовить комбайны к уборке быстро созревающего урожая. Нам это удалось, работая без выходных. Я стал комбайнёром на одном из них, а моим помощником – студент Харьковского сельскохозяйственного института, которому полагалось записывать, как работает машина: сколько перерабатывает зерна, сколько бензина и масла потребляет за час, какие бывают поломки. Такие же записи велись и на остальных десяти комбайнах, сделанных на четырёх различных фабриках. К концу сезона таким образом советские власти знали, какой именно из сделанных в Америке комбайнов наиболее подходит к здешним условиям.
«Полевым бригадиром комбайнёров была милая молодая женщина по имени Лидия Соболева, выпускница Ленинградского сельскохозяйственного института, для которой это была её первая должность. Она определяла, где должны работать комбайны, какие из полей с пшеницей обладали достаточно низкой влажностью для того, чтобы можно было начинать уборку, проверяла продукцию каждой машины. Мы стали хорошими знакомыми, и мне было очень по душе её общество.
Она рассказала мне о своей жизни. Её отец был священником русской православной церкви. Она скрыла этот факт при поступлении в институт, потому что в то время, когда предпринимались усилия для уничтожения последних следов царизма и аристократии, приоритет при получении высшего образования предоставлялся детям рабочих и крестьян. Сыновья и дочери бывших аристократов и духовенства находились в конце списка.
Однажды власти узнали об обмане Лидии, и её исключили из института. Но сокурсники верили в неё и начали сбор подписей за её восстановление, заверяя в
её верности Советской власти. Её восстановили, и она закончила учёбу.
Спустя 35 лет я путешествовал по Советскому Союзу с сельскохозяйственной делегацией, и ростовское отделение коммунистической партии устроило в нашу честь ужин. Я рассказал историю Лидии Соболевой главе нашей делегации, который передал её дальше. Во время ужина один из гостей встал: "Нам рассказали о дружбе, связывающей нашего гостя Лема Харриса с Лидией Соболевой – давно, в совхозе “Верблюд”. Мы связались с ней, и она приехала бы к нам сегодня, если бы не отдыхала сейчас в Кисловодске. Но мы хотим поздравить товарища Лема Харриса с таким выбором друзей, ибо Лидия Соболева продолжала все эти годы свою прекрасную работу и несколько лет назад стала Героем Социалистического Труда "».

Эмиль Сокольский

Краевед из Синявки

«С Георгием Прокофьевичем Ефименко я познакомилась на одной из августовских конференций учителей. Он выступал по злободневной на тот момент теме (впрочем, таковой она остается и сейчас) – воспитание детей в семье»,. – так начинается материал журналиста Раисы Тодыки о краеведе из села Синявское Неклиновского района.
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m4/4/art.aspx?art_id=1716

Эмиль Сокольский

Свои люди

Поскольку зашла речь о цимлянском кафе «Встреча» (см.прошлый пост) – пришла мысль продолжить тему.
Итак, «Встреча» с виду  – типичный советский общепит, всё как положено: простой, без каких-либо украшений зал, казённые клеёнчатые столы (и только один из них увенчивается сиротливой солонкой). Ну и посуда самая простая, «столовская». И персонал простецкий: две женщины деревенского облика. Встречают радушно, и самое главное – всё делают по-домашнему; за борщом приходят даже местные хозяйки: и самим не нужно готовить, и вкусный он необыкновенно. Стараемся, – говорят, – лишь бы побольше людей к нам приходило, а то пошли разговоры, что хотят нас закрыть: нерентабельны, у нас же всё очень дёшево...
В кафе малолюдно (бывает, что и вообще никого), заходят – отдыхающие (мама-папа-ребёнок), местные дяди-тёти, всегда легко узнаваемые, одиночные алкоголики, скорбно, не садясь за столик, выпивающие по полному стакану. Здесь наблюдаешь естественность, какую-то одомашненность лиц любого присутствующего (в частных коммерческих кафе лица иные: в них проявляются какая-то значительность, лёгкая барственность и даже почти усталая искушённость жизнью, идущие не от внутреннего содержания посетителя, а от формы мебели, от обстановки и от неспешности выполнения заказа).
Есть здесь и местные завсегдатаи: два врача, которые перед тем как идти на приём, заряжаются каждый двумя стаканами креплёного вина (видимо, для твёрдости рук), и школьный учитель, типичный сельский интеллигент с открытым обаятельным лицом: он подходит к стойке и лишь здоровается; буфетчица тут же достаёт из холодильника ледяную бутылку дешёвого портвейна. Учитель выпивает свои обязательные граммы со слабеющей улыбкой, просит ещё, запивает минералкой. Признаётся: а свою бутылку я ещё не допил. Оказывается: купили они с женой новый холодильник, старый вынесли во двор, чтобы со временем кому-нибудь отдать. И поскольку жена тихо осуждает пристрастие мужа к портвейну, учитель, чтобы не огорчать её, пьёт тайно (как случается соответствующее настроение, – а случается оно часто). Бутылку он прячет в морозилку старого холодильника, ведь жена ни за что не догадается туда заглянуть. А поскольку морозилка своих функций не выполняет и портвейн нагревается, учитель забегает освежаться холодненьким в кафе, пока оно работает, – работает оно до трёх часов...

дня...
Эмиль Сокольский

Швабра и таганрогские студенты

Из дневниковых записей русиста, поэта и прозаика, профессора Пенсильванского университета Веры Зубаревой.
«12 сентября.
Как элегантны женщины Таганрога! Захожу с Викторией Кондратьевой (профессора кафедры русского языка и литературы) в магазин купить швабру, а какая-то пожилая женщина, по-видимому, завсегдатай этого места, дождалась, пока я отойду в сторону, и вполголоса выразила Вике свое одобрение по поводу того, как модерново и со вкусом она одета. Потом помогла выбрать швабру, и я, невзирая на все протесты Вики, настояла на том, чтобы самой нести её. Старушка одобрительно кивнула и пошла по своим делам. Швабра была для меня. Я без швабры, как Маргарита без метлы. Люблю влажную уборку.
На кафедре навстречу мне вышла статуэтка в белом костюме – совершенно очаровательная, подтянутая замдекана. Мы подали друг другу руки, обменялись воспоминаниями о прошлой встрече, и я отправилась к своим студентам.
Занятия проходят по нарастающей. Активность обсуждений возрастает. Студенты очень толковые, любят размышлять, интерпретировать, дебатировать. Обсуждение занимает столько времени, что не удается дать намеченное. Это и хорошо! Об этом только мечтать можно. Поверьте, мне есть с чем сравнить. У меня сидели на занятиях студенты и докторанты славного Уортона, и могу со всей ответственностью сказать, что мои таганрогские студенты им не уступают ни в умении ухватить новые вещи, ни в интересе, ни в толковых комментариях».


 
Эмиль Сокольский

Памяти хирурга Ваниева (2)

В апреле 2018 года ушёл из жизни Игорь Иванович Ваниев.
Рассказать о нём верно, интересно для не знавших его людей совсем не просто. Он был известен как прекрасный хирург и опытный преподаватель Ростовского-на-Дону медицинского института в кругу коллег и пациентов. Впрочем, признание коллег, бывших студентов, огромного числа благодарных пациентов – убедительное подтверждение высоких профессиональных и человеческих качеств Игоря Ивановича Ваниева. Благодарная память о талантливом хирурге живёт во многих регионах России и за её рубежами. Мы столкнулись с неподдельной, искренней заинтересованностью в судьбе наставника среди его выпускников, спустя многие годы после получения диплома вспоминавших о нём с большой теплотой и участием. Значит, добрые семена посеял в их душах педагог Ваниев!В
Вторая публикация памяти Игоря Ивановича Ваниева.

Эмиль Сокольский

Герой Семён Антонович Воликов

Герой Советского Союза Семён Антонович Воликов увчился в Красновской начальной школе, Верхне-Митякинской неполной средней школе, Тарасовской вечерней средней школе. В 8 классе Тарасовской вечерней школы был избран комсоргом. До войны работал помощником комбайнера в 1-м отделении Тарасовского зерносовхоза. Вскоре после начала войны районная комсомольская организация направила его в школу связи, а спустя четыре месяца Семен Воликов принимает участие в боях за Обоянь на Юго-Западном фронте.
Биография героя –  на сайте «Донского временника»:
http://www.donvrem.dspl.ru/archPersonaliiArtText.aspx?pid=32&id=863