Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Эмиль Сокольский

Подозрительный музей

Музей «Донские казаки в борьбе с большевиками» в станице Еланской создал на своей территории в 2006 году выходец из казачьей семьи, ныне живущий в подмосковном Подольске Владимир Мелихов – строитель, предприниматель. Это нечто грандиозное! На двух этажах (13 или 16 комнат – точно не помню) – потрясающие по богатству экспозиции из всевозможных предметов казачьего быта, которые хозяин много лет либо получал в дар, либо приобретал у местных жителей, у потомков белоэмигрантов, живущих по всему свету. Есть там и пулемёт, и трёхсотлетняя лодка-долблёнка из дуба, извлечённая из речного ила, и бричка, на которой местный лекарь объезжал хутора, и сабли испанские, привезённые казаками из походов… впрочем, перечислять бесполезно. очень, очень много всего.
Труд создателя музея вызывает восхищение и ужас. Неоднозначное впечатление остаётся от этого музея... Я, конечно, понимаю его задачу: без тех сторон истории казачества, о которой не принято говорить (например, об участии казаков во Второй мировой войне) – невозможно понять её историю, историю Россию; но ставить памятник атаману Краснову…
В огромном музейном дворе – мемориал: памятники Всем казачьим атаманам, матери-казачке, отряду Чернецова, барельефы героям Гражданской войны, казакам-генералам…
Здесь казачество то ли оправдывается со всех сторон, то ли эти стороны сосуществуют наравне как неделимая история; в любом случае – сюда регулярно наведываются ребята из прокуратуры, проводят обыски, изымают подозрительные предметы и книги на основе архивных материалов, выпускаемые музеем. Однажды обнаружили пистолеты и патроны; первые, правда, вернули как экспонаты, а за вторые Мелихов получил год «за незаконное хранение оружия». Но это лишь пример; на него было заведено множество уголовных дел; мотив – пропаганда экстремизма. Одним словом, жить спокойно не дают. Но это как посмотреть: голова каждого посетителя сама выбирает: пропаганду ли видеть или жёсткая беспристрастность.



Collapse )
Эмиль Сокольский

Памяти Ксении Антич

В конце сентября 2020 года из Мюнхена (Германия) пришла печальная весть: 23 сентября в возрасте 88 лет ушла из жизни краевед и общественный деятель, представительница известного на Дону рода Миллеров Ксения Михайловна Антич. Дочь известного археолога Михаила Александровича Миллера (1883‑1968) маленькой девочкой в 1943 году оказалась на чужбине, но в течение всей своей жизни поддерживала тесные связи с родным краем.
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m4/4/art.aspx?art_id=1837

Эмиль Сокольский

Памяти Виталия Сёмина

Прозаик, эссеист Александр Мелихов напомнил, а мы забыли…
«12 июня 1927 года родился писатель Виталий Семин.
Я рад поводу напомнить об этом подзабытом первоклассном прозаике. Пятнадцатилетним мальчишкой угнанном из родного Ростова-на-Дону в нацистскую Германию, отмотавшем там до конца войны полуголодным замученным остарбайтером. Эта каторга и на родине не прошла ему даром. В 1953 году Семин был отчислен из Ростовского пединститута и отправлен на строительство Куйбышевской ГЭС, с 1954-го по 1956-й с незаконченным высшим потрудился сельским учителем и только в 1957-м заочно закончил Таганрогский педагогический и получил разрешение вернуться в Ростов в качестве преподавателя автодорожного техникума.
Никто не хотел бы для себя такой биографии, но писатели умеют создавать творческие победы из житейских поражений: из всех этих мытарств и полумытарств Семин на своей шкуре узнал жизнь советских низов. И когда он фотографически точно написал о быте простых советских людей, его повесть “Семеро в одном доме”, 1965 году опубликованная в журнале «Новый мир», сделалась сенсацией. Сегодняшние молодые люди, знающие цену точному писательскому слову, наверняка оценят ее и сегодня, но вряд ли поймут, из-за чего здесь было поднимать бучу: отлично изображены обычные люди со своими достоинствам и недостатками, а центральный женский образ – Муля – прямо-таки шедеврален сочетанием наивной приземленности и, временами, почти святости. Но в те годы эта гиперреалистическая правда считалась очернением.
Очень советую прочитать!
Тогдашний властитель дум Виктор Некрасов после разносной статьи утешал молодого автора: “С некоторым опозданием, зато с громадным наслаждением прочитал Вашу Великолепную Семёрку! Читал, не отрываясь, и всё радовался, радовался, радовался, хотя совсем не о радостном Вы пишете. И появлению статьи обрадовался, хотя, опять же,
ничего радостного в этом нету… Значит, своей „видимостью правды“ Вы задели, попали в точку, под самое дыхало дали”.
Роман «Нагрудный знак „ОСТ“» о нацистской каторге вышел с большим опозданием в «Дружбе народов» в 1976 году. На немецкой каторге, как и на шаламовской, ближайшими врагами оказываются блатные – они отнимают у людей последний уголок, где они бы чувствовали себя в безопасности. И немцев ненавидят только как конвоиров.
А вот простецкий здоровый парень, когда появляется возможность расправляться с немцами безнаказанно, отказывается это делать и говорит, набычась: “Им можно, а нам нельзя”.
Герои Виталия Семина ухитрялись сохранить не только жизнь, но и благородство».

Эмиль Сокольский

Школа недоброй памяти

#Донсовсехсторон
«Впечатление унылой пустынности и ненужности»… Тоска при виде домиков «с подслеповатыми окнами и неизменными ставнями»… «Кажется, что бродишь по тихому кладбищу»… Безличный город, где «уныло… живут хмурые люди, где жизнь похожа на грустные сумерки»…
И это – о Таганроге? Невольно думается: тогда, в начале века, всем писавшим о родине Чехова казалось признаком хорошего тона закреплять за городом незавидную репутацию: захолустье, беспросветная провинция, – ибо Чехов «не был бы Чеховым, если бы не родился в Таганроге»… А рассказывать о манящем своеобразии этого колоритного города – едва ли «по-чеховски»: как же без серой жизни, ионычей и «футлярных людей»…
Однако – если Чехова прочитать внимательнее? «Город чистенький и красивый, как игрушка, стоял на высоком берегу и уж подергивался вечерним туманом. Золотые главы его церквей, окна и зелень, отражали в себе заходившее солнце». – «Огни», один из лучших его рассказов, по всем приметам таганрогский…
Стоит сегодня приехать в Таганрог –  и думаешь: как же справедливы эти слова! Все так: город чистенький и красивый. Хоть и не сверкают уж золотом церковные главы, но так же радуют на тенистых нешироких улицах, располагающих к неторопливым прогулкам, разностильные особняки XIX века; так же вызывают любопытство внутренние дворики за устарело важными пилонами ворот, будто подслушаешь там, как некогда, диковинную греческую речь… Этих двориков, этих особняков – видимо-невидимо; открываются они порою совсем неожиданно, во весь рост, целиком, а порою равнодушно прячутся в листве белых акаций, каштанов, клёнов и ясеней, которыми засажен весь Таганрог: хватит, сколько уж разного люда пересмотрело нас… И чем глубже заходишь в старый город, тем больше видишь, что, по сути, мало он изменился внешне со времён Чехова, и новые многоэтажки, встающие время от времени на пути, лишь необходимая уступка времени…
В Таганроге не хочется спешить; особенно – если любишь Чехова. Многое здесь о нём рассказывает: торговые ряды, дом купца Моисеева с «лавкой Чеховых», домик, где родился Антон Павлович, дома его знакомых, гимназия, городской сад, театр… И приятно, что пусть и медленно, но возвращаются исконные названия улиц.
Одна из них, некогда сплошь заселенная греками, десятилетиями носила имя III Интернационала. Узкая и тенистая, Греческая улица хорошо сохранила свой старинный облик: невысокие дома в стиле «южнорусского» классицизма, мраморные солнечные часы, каменная лестница, дом Ипполита Чайковского (брата знаменитого композитора), дворец Александра I… Есть и  достопамятность, спрятанная от глаз непосвящённых. Найти её непросто; но с Антоном Павловичем, с его ранним детством она связана поболее, нежели остальные. Это – бывшая церковно-приходская школа при церкви Константина и Елены, возведённой специально для греческого населения Таганрога в самом начале XIX века.
Что заставило Павла Егоровича Чехова пойти наперекор жене Евгении Яковлевне и определить в 1868 году сыновей в школу, где обучение велось на новогреческом или, в лучшем случае, на ломаном русском языке? Намерения были серьёзные: будущее сыновей он видел на службе в торговых конторах богатых греков.
Хорошо шли торговые дела у этих заморских переселенцев! Содержали итальянскую оперу, симфонический оркестр, церковь свою обустроили по-царски: колонны c золотыми капителями, иконы в драгоценных, стиля рококо, рамах, – да еще императрица Елизавета, очарованная мелодичным звоном церковного колокола, в 1826 году пожертвовала на иконостас одну тысячу рублей и позолоченную церковную утварь… Содержали греки и церковно-приходскую школу с училищем для будущих хористов – «граждан города греческого происхождения»: детей матросов, шкиперов, ремесленников и прочих представителей скромных профессий.
«Не люблю я вспоминать о ней. Много испортила она моих детских радостей», – говорил незадолго перед смертью Антон Павлович. Старший же брат, Александр Павлович, на воспоминание отважился. Его рассказ про обучение в греческой школе, действительно, не о радостях.
Тридцатилетний Николай Спиридонович Вучина, не считая своего помощника Спиро, был единственным преподавателем в школе. «Невежественный, огромного роста, рыжий грек, неряшливо и грязно одетый», по словам Александра Чехова, «он почти ничего не делал и только дрался и изобретал для учеников наказания».
Такая категоричность, на первый взгляд, кажется преувеличением. Однако никто не оставил свидетельств тому, что Вучина обладал какими-либо иными талантами… Конечно, ученики его боялись: никому не хотелось быть битым линейкой, не щадившей ни ладоней, ни голов; никому не хотелось простаивать на коленях или оставаться без обеда в запертом классе, где в шесть рядов – в соответствии с количеством классов – мрачно выстраивались грязные парты. И всё же мучителя старались не оставлять без возмездия. Выбравшись из класса «на свободу» – к тенистой ограде церковного двора, Антон вместе со своими сверстниками, учащимися младших классов, принимался за игры, одна из которых вызывала весьма острые ощущения. Подойдя к открытому окну, из которого доносились вещания Вучины очередным испуганно затихшим воспитанникам, мальчуганы, каждый в меру своих вокальных данных, принимались распевать: «Грек-пендос, на паре колёс воды не довёз» (пендосами русские таганрожцы насмешливо прозывали греков). Это было для Антона, пожалуй, поинтересней, чем петь в греческой церкви! – обязанность, вменённая ему отцом, фанатиком хорового пения.
Реакция Вучины была мгновенной. С яростными криками на родном языке вы-бегал он во двор, размахивая линейкой – уже бесполезной, ибо мстители-проказники успевали разбежаться. Виноватым оставался класс, куда возвращался озлобленный «педагог»…
К некоторым ученикам, правда, Вучина относился внимательнее: для того их родители и преподносили ему экзотические фрукты, вино и табак, а то и попросту деньги. Братья Чеховы к таким ученикам не относились.
Итог двухлетнего обучения в школе был плачевен. Пение в церкви с тех пор Антон воспринимал как каторгу, а по-гречески – не смог прочесть и полслова, когда однажды, во время рождественских каникул, отец заставил его похвалиться знаниями перед гостями. А через много лет Антон Павлович удивлялся своему старшему брату: «Ты, однако же, несмотря на свои старые годы, всё ещё помнишь греческий язык. А вот я так совсем не знаю его, хотя когда-то учился в греческой школе».
В 1868 году сбылось желание Евгении Яковлевны: Антон и Николай прервали обучение на Греческой и поступили в городскую классическую гимназию. Деспотизм Вучины остался навсегда в прошлом, «певческая» же каторга для детей-Чеховых – по воле отца – продолжалась…
С той поры представительная Константино-Еленинская церковь у Чехова вызывала грустные воспоминания… А у других – умиление и восхищение: уж больно хороша! Выстроенная в традициях «русского ампира», обращалась она к улице высокой папертью с треугольным фронтоном, трехъярусной колокольней и служила, пожалуй, главным ее украшением. Дворец Александра I, что стоял чуть дальше, выглядел весьма многозначительно, но официально и суховато… Службы в церкви проходили до 1938 года, пока всех греков-священнослужителей, живших в домиках при церковном дворе среди обширного греческого кладбища, не арестовали. Осенью того же года принялись за уничтожение церкви.
Окончательно её разобрали после войны, когда в подвалах на всякий случай ре-шили устроить бомбоубежище. Работы велись под надзором представителей КГБ: мало ли какие драгоценности обнаружатся под слоем земли и кирпичей… Бомбоубежище вскоре присмотрели себе беспризорники. А вышедшая в 1954 году в Ростове-на-Дону брошюра «Чеховские места в Таганроге» сообщала: «В квартале между Тургеневским и Украинским переулками сохранилось здание бывшей греческой церкви». Имелся в виду обезображенный корпус колокольни… Информация устарела уже через два года: на месте колокольни выросла «хрущёвка». А на месте засыпанного-таки бомбоубежища – беседка.
Бывшую греческую школу я нашёл в один из тёплых, сухих и прозрачных дней бабьего лета… Осень в Приазовье – не празднично-золотая, не акварельно-задумчивая, как в Средней России; здесь она грубее, откровеннее: жёлтая, лиловая, оранжевая, как деревенская одежда из бабушкиного гардероба. Жёлтым, лиловым, оранжевым – прикрывались старенькие, без признаков жизни дома на Греческой – будто со времен греков никто в них так и не поселялся… Каменная лестница к се-рому заливу, тумба солнечных часов, дом Чайковского; ещё несколько шагов – и пятиэтажный белокирпичный дом: Греческая, 54.
Во дворе, по правую сторону начинался проулок: справа глухая кирпичная стена, слева – металлический забор; за ним проглядывает широкий треугольный фронтон из старого кирпича, с чердачным окном, – это и есть признак греческой школы.
Ныне здание занимают два хозяина, и дворик, соответственно, поделен на две части: то есть чтобы его осмотреть, нужно дважды исхитряться как-то «брать высоту»: в первом случае подставить под ноги ящик, оказавшийся рядом по счастливой случайности, во втором – постараться взобраться на ствол дерева… впрочем, за этим странным занятием меня застала вышедшая хозяйка и попросту предложила цивилизованно войти во двор. Там я увидел невысокий цоколь из длинного камня, большие окна с прямыми сандриками (выступами над ними) и подоконными нишами. При-стройка с крыльцом – уже работа сегодняшнего времени.
Да, с изгнанием из дома последнего священнослужителя, дьякона Анастасия Ласкаратоса, новые владельцы (напрочь лишенные вкуса) каждый на свой лад стремились вытравить и дух этого старинного пристанища, неузнаваемо изменяя его об-лик.
Простить их? Почему бы нет, ведь Чехов все равно не любил вспоминать эту школу.
Фотографии – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/pamyati-grecheskoy-shkoly/

Эмиль Сокольский

Одеть или надеть?

Что печально в сегодняшней  «масочной» ситуации – устные и письменные призывы: «Оденьте маску!». И это читают и слышат масса людей, в том числе не отличающихся особой грамотностью – и сами так говорят и пишут!
И вдруг в магазинчике на углу улицы Максима Горького и Театрального проспекта: «Не забудьте надеть маску»!
Уууух, хоть на минуту на душе полегчало….
В известной, изданной в 1973 году книге Твардовского «О литературе» есть такие слова:
«Я сам, как песчинку в хлебе, попадающую на зуб, не выношу слова “одел шапку”, а так упорно почему-то пишется вместо “надел”. Мы с вами знаем, что можно одеть ребёнка, одеть кого-то, а шапку – только надеть, как и полушубок, как и сапоги».
Довелось однажды беседовать с литературоведом Владимиром Новиковым. «Эти глаголы безнадежно путает в своей речи абсолютное большинство носителей русского языка, – говорил он. – Процентов девяносто, наверное. Даже из уст своих коллег, профессиональных филологов, то и дело слышу безграмотное “я одеваю пальто”. Я за них краснею, а им хоть бы что.
Что делать? Изменить норму? Нет, лингвисты в этом вопросе занимают непримиримую позицию. Например, Михаил Штудинер в своём “Словаре образцового русского ударения”, который я очень рекомендую читателям, отчётливо прописал: “надеть (что-либо), но: одеть (кого-либо)” и примеры привёл: “надеть костюм» и «одеть ребёнка”. И так будет всегда! Эту крепость мы не сдадим ни за что!
Но раз речь идёт о словах, связанных с одеждой, хочу задать такой неожиданный вопрос: каких людей мы видим больше – хорошо или плохо одетых? Ответ очевиден: во все времена и во всём мире большинство людей одевается безвкусно, причём независимо от материального достатка. Безупречно одетые всегда в меньшинстве. Так же, как и безупречно говорящие. Решайте сами, как одеваться и как говорить. Где вам удобнее находиться – в некрасивом большинстве или в изящном меньшинстве?»



Collapse )

 
Эмиль Сокольский

Всё по-честному!

Рядом с мусорными баками иногда можно видеть и контейнеры для пластика. И есть такие неверующие в добрые дела люди, которые говорят: «Да всё это вместе погружают, в одну кучу». Кто знает – может, и так бывает. Но вот «документ» из Таганрога: «улов» пластика погружают в мешок: специально приехала машина!

Эмиль Сокольский

Встречи со станицей Калитвенской

#Донсовсехсторон
Станица Калитвéнская, что километрах в двадцати от Каменска-Шахтинского, одно из чудесных мест донской земли. А как чудесно здесь в ту пору, когда цветение вишен, яблонь и абрикосов щедро наряжает её улочки!
Чистые улочки, обставленные небогатыми домами на полуподвалах; во дворах белеют низкие сараи, кое-где вместо высоких заборов – оградки из дикого камня… Бедноватые курени, сарайчики и вишни в Калитвенской были всегда, а вот берёзы, которые часто встречаются на её улицах – по-видимому, новосёлы; и как же они прижились в станице, как они ей идут!
За чертой построек – уникальное староверческое кладбище с надгробиями XIX века; интересно побродить по этому небольшому полю, переходя от плиты к плите, которые почти все отличаются друг от друга, и всматриваясь в них. Но только беда в том, что с каждым годом всё трудней и трудней что-то прочесть: дожди, снега, ветра, мох делают своё дело. Но никто же не объявит это кладбище заповедной территорией, и никто не станет за ним следить из местных энтузиастов. Неужели оно исчезнет с лица земли?.. Сегодня уже некоторых плит не видно.
Романтичны едва приподнятый бережок Северского Донца, лесные дебри противоположной стороны реки (туда ещё в начале 2000-х ходил паром) и крутая Караульная гора, с которой открывается широкий вид на Донец.
Богатству в Калитвенской неоткуда было взяться. По свидетельству «Сборника областного статистического комитета», изданного в Новочеркасске в 1908 году, «камень, хрящ, солонец и сыпучий песок до того обильно залегают здесь, что в некоторых хуторах станицы этой население воздерживается от посева хлебов и вынуждено заниматься преимущественно одним скотоводством, ...земледелием же если и занимаются, то почти исключительно для получения соломы и половы для прокормления скота».
И, несмотря на это, как писали «Донские епархиальные ведомости» в 1884 году, «казаки здесь гостеприимны и довольно честны. Не было, например, случая, чтобы воровали хлеб с полей, земледельческие орудия, скот, находящийся на базах за станицею. В станице не в обычае даже на ночь запирать хаты. Но на сколько казаки честны дома, на столько не чисты на руку, говорят знающие люди, во время походов. Причину этого объясняют тем, что казаку совестно придти домой с пустыми руками. Между казаками нет нищих, и не в обычае – ходить по дворам по утрам с просьбами о милостыне, как то бывает по России». Далее сообщается о добронравии казачек – «они рано выходят замуж», и о недостатке казаков – ими «выпивается много водки», но, пожалуй, важней другое – то, что калитвенцы отличались «преданностию церкви».
«Одним из лучших в епархии»  назвали «Ведомости» храм во имя Успения Божией Матери, что стоит в центре,  и сегодня цена этим словам возросла. Он – поистине столичное творение, без провинциальных упрощений, и каким огромным кажется, когда смотришь на него из глубины переулков! Этот громадный «корабль», возведённый в 1833 году и напоминающий почерк прославленного Ивана Старова, словно перенесён сюда из Петербурга.
Но как мог появиться в небогатой станице такой богатый храм? А это заслуга войскового старшины Андрея Евстафьевича Хорошилова, человека весьма состоятельного; « Ведомости» рассказывают, что если, случалось, не хватало денег платить рабочим, он продавал свои косяки лошадей.
Вблизи храма находился обложенный гладким камнем колодец с целебной водой. Металлическая сень, которую мы видим на краю центральной площади, у церковной ограды, поставлена над другим колодцем, а тот самый, освящённый, находился близ теперешней автобусной остановки.
Закрытая перед войной, церковь пережила вражеский обстрел и дважды – пожар; местный колхоз, пока не обеднел, хранил здесь селитру и «дары полей». Расчисткой помещения в конце 80-х занимались пожилые станичницы. Много лет служил здесь отец Стефаний. Ни машины у него, ни велосипеда: все деньги тратил на благолепие церкви. Кормил всех на любые церковные праздники (с едой помогали местные жители); столы со двора даже не убирались. Однажды я застал здесь двух интеллигентных петербуржцев-реставраторов, они у тому времени уже пятый месяц жили в «каменке» (домике из дикого камня напротив церкви; а я гостил по соседству, в другой «каменке») и уже месяц как уходили в непродолжительные запои: «мы не выдержали: не привыкли столько времени жить вне города»; последний запой, впрочем, оказался продолжительным. Два вечера мы беседовали о том о сём, и я мужественно воздерживался – пил чаи; да и их дружески уговаривал: «Вы уже две недели как проспиртовываетесь. Ну хоть в завтра и в субботу, перед пасхальной службой, сделайте перерыв! Всего раз в две недели! Организму нужна встряска!»… А потом, как я узнал, отец Стефаний от них отказался, и с большим сожалением: специалисты были хорошие, многое успели сделать…
Но вот отец Стефаний перенёс инфаркт, да и ноги стали совсем никуда. Назначили отца Владислава, что живёт в Каменске с матушкой (матушка –жена священника); он приезжает сюда только по субботам-воскресеньям и на праздники – то есть только на богослужения. Ну и ещё если требовалось кого отпевать.
Первое, что сделал новый священник по назначении – забрал к себе домой отца Стефания, больного, слабенького, – выхаживать вместе с матушкой. Другими словами, взял к себе в семью.
Мы познакомились, присели. Отец Владислав, лет тридцати семи, крепкого сложения, с проникновенными, внимательными серыми глазами, говорил мне о необходимости исповеди, о том, что главное мы всё время стараемся заслонить второстепенным, третьестепенным, и без конца откладываем то, что нашей душе важнее всего и в чём есть единственный смысл нашей жизни. Говорил, что ни в коем случае нельзя никого судить, и даже оценивать: тот верует, а тот нет, один больше, другой меньше, тот грешит чаще, тот – реже: «Знаешь, это как в спорте: один бежит так, что уже и след его простыл, другой догоняет, третий где-то в середине, а четвёртый только учится – как правильно бежать, как дышать…» Ещё говорил, что погрязший в грехах, может, на смертном одре оглянется на свою жизнь и ужаснётся, и за эти страдания (оттого, что прошлого не вернёшь, не перепишешь) – не исключено, что всё ему простится…
Был четверг. Поздним вечером батюшке позвонили недавние переселенцы из Средней Азии (русские): утонул сын. Отец Владислав приехал в 11 вечера, провёл панихиду для четырёх человек (родители и родственники), – долгую, по всем правилам. «Родненькие, крепитесь», по-мужски сдержанно, серьёзно и сердечно произнёс он, выйдя на паперть, и потом ещё минут двадцать говорил опечаленным нужные, мудрые и в то же время простые человеческие слова.
Уезжая в час ночи, просил меня по всем вопросам, которые у меня могут возникнуть, звонить в любое время дня и ночи. И напутствуя, отечески положил мне ладонь на плечо – даже слегка прихлопнул, и я ощутил: железная рука!
«Они протягивали ему деньги – не взял, отказался наотрез», – шепнул мне потом сторож. – «Разве такое возможно?» – «У нашего батюшки – да. Говорит: вижу, небогатые люди, на ноги как следует пока не стали, какие ещё деньги…»
В прошлом отец Владислав вёл жизнь, которую не похвалишь, но потом, в результате несчастного случая, который с ним случился, крепко задумался о том, что нужно в корне себя менять.
Вскоре его перевели служить в Каменск; настоятелем Успенской церкви стал молодой отец Игорь.
…Пасхальное утро выдалось солнечным; я прошёл ниже по Донцу, к устью речки Калитвенец. «Не хочет ловиться, и всё! Уже не знаю, что на крючок цеплять! – ворчал рыбак».– «А жареная рыбка наживкой не подойдёт?» – с участием спросил сидевший поблизости один из разговлявшихся станичников. – «Вы едите жареную? Ах, так вот почему ко мне рыба боится идти!» – воскликнул рыбак.
К вечеру внезапно блеснула молния, зашумел ветер, закапал дождь – и так же внезапно всё затихло, небо просветлело – и озарилось радугой! Всё так, как писал уроженец станицы Старочеркасской Николай Туроверов:

Посмотри: над присмиревшей степью
Над грозою отшумевшей, над тобой
Радуга изогнутою цепью
Поднялась средь пыли дождевой.
Посмотри, не пропусти мгновенье,
Как сияет радужная цепь.
Это с небом ищет примиренья
Бурей растревоженная cтепь.

Много фото, сделанных в разное время: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/svetilniki-very/vesna-v-kalitvenskoy-stanitse-/



Эмиль Сокольский

«Окрестности» Чехова

#Донсовсехсторон
Своё исследование «Чехов и “окрестности”» (Санкт-Петербург, Алетейя, 2018) Ирина Манкевич определяет как культурологическое прочтение жизнетворчества Чехова, понимая под «окрестностями» частную жизнь писателя в неразрывной энергетической связи с его литературной повседневностью. Какую роль играет костюм в жизни Чехова и каким образом он отражается в его прозе? Те же вопросы ставятся и в связи кулинарными традициями чеховской семьи и с темой застолий в рассказах писателя. Завершает книгу глава, посвящённая ароматам и запахам – как в будничной жизни Чехова, так и в его произведениях. Книга полна интереснейших подробностей, включает в себя много цитат современников Чехова и читается как захватывающий роман.
Не могу удержаться и не привести несколько фрагментов; здесь приводятся свидетельства современников нашего великого земляка о том, как он одевался.
«И. А. Бунин: “Как ни слаб бывал он порой, ни малейшей поблажки не давал он себе в одежде. <...> Никогда не видал его в халате, всегда он был одет аккуратно и чисто. У него была педантическая любовь к порядку – наследственная, как настойчивость, такая же наследственная, как и наставительность”.
А. И. Куприн: “Никто даже из самых близких людей не видал его небрежно одетым, также не любил он разных домашних вольностей вроде туфель, халатов и тужурок. В восемь-десять часов его уже можно было застать ходящим по кабинету или за письменным столом, как всегда безукоризненно, изящно и скромно одетым”.
И. Н. Альтшуллер: “Я никогда не видел у него кабинет неубранным или разбросанные части туалета в спальне, и сам он был всегда просто, но аккуратно одет, ни утром, ни поздно вечером я никогда не заставал его по-домашнему, без воротничка, галстука. <...> В этом сыне мелкого торговца, выросшем в нужде, было много природного аристократизма не только душевного, но и внешнего, и от всей его фигуры веяло благородством и изяществом”».
В связи с Чеховым и блюдами в его семье – подробности о «питьевых» предпочтениях Чеховых (извлечённые из писем): «Это были лёгкие белые вина, шампанское водка. Реже употреблялись коньяк, кларет, портер, красное креплёное вино. А в последние годы своей жизни Чехов предпочитал пиво, мечтая вместе с женой наслаждаться им в путешествии по Швейцарии и Италии».
Пьянство Антон Павлович осуждал. Из письма к А. С Суворину от 10 октября 1888 года: «Что мне делать с братом? Горе, да и только. В трезвом состоянии он умён, робок, правдив и мягок, в пьяном же – невыносим. <...> Но у нас в роду нет пьяниц. Дед и отец иногда напивались с гостями шибко, но это не мешало им благовременно приниматься за дело или просыпаться к заутрене. Вино делало их благодушными, оно веселило сердце и возбуждало ум» Самого же Александра Антон Павлович убеждает (в письме от 14 октября) если уж пить, то «в компании порядочных людей, а не solo и не чёрт знает с кем. Подшофейное состояние – это порыв, увлечение, так и делай так, чтобы это было порывом, а делать из водки нечто закусочно-мрачное, сопливое, рвотное – тьфу!»
Я могу даже и кое-что добавить. У Александра Павловича есть воспоминания о том, как он с братом Антоном приехал к деду, который служил управляющим в имении Платова в дальних окрестностях Таганрога. В глазах и деда и бабки ребята прочли досаду: мол, чёрт принес! Потчевали Александра и Антона всего лишь хлебом, чаем, молоком и жареными голубями. И это при том, что дед –  убеждённый домостроевец, беспокоящийся о своей родне (известны, например, упорные его хлопоты о дочери Александре, о её муже и сыновьях). Да к тому же – могло ль такое произойти в деревне, у безбедных хозяйственников? К прочему Александр Павлович пересказал следующие местные были. Однажды Егор Михайлович возвращался вечером домой. Кто-то поперек дорожки натянул бечеву; дед упал, на него набросили мешок с мукой, связали, так и валялся, пока его не обнаружила Ефросинья Емельяновна. В другой раз, тоже исподтишка, вымазали голову смолой и вываляли в перьях; бабка потом долго скоблила - не могла смолу отскоблить...
О чем говорят эти истории? Пожалуй, не столько о дедушке, сколько о самом Александре Павловиче, бойком публицисте, очеркисте, сочинителе рассказов и даже романов на потребу публике, лишенном, видимо, каких-либо этических норм, ибо– свою близкую родню, корни свои он выставил на посмешище перед всем честным народом. Ради дешевой заманухи не пожалел и дорогого человека, жалко оправдываясь после своих россказней: может, и не такими уж плохими они были, дед и бабка? – нет, всё-таки они были лучше...
Михаил Павлович Чехов вспоминал об Александре: он страдал запоями и в эти периоды особенно много писал; а потом сам же страдал от своих писаний...
Великий писатель Антон Павлович Чехов не позволял себе подобного. Например, в «Красавицах» Антон Павлович с теплом описывает поездку с дедом из Большой Крепкой в Ростов-на-Дону, которая, по словам старожилов села Большие Салы, состоялась в 1877 году. А в письме к А. С. Суворину от 29 августа 1888 года Чехов вспоминал: «В детстве, живя у дедушки в имении гр. Платова, я по целым дням от зари до зари должен был просиживать около паровика и записывать пуды и фунты вымолоченного зерна; свистки, шипения и басовый волчкообразный звук, который издается паровиком в разгар работы, скрип колес, ленивая походка волов, облака пыли, черные, потные лица полсотни человек – всё это врезалось в мою память как отче наш».
Но вернусь к Ирине Манкевич, которая, наконец, затрагивает тему болезни и смерти весьма оригинальным образом.
«В некотором смысле биография Чехова – это история его болезни. Туберкулёз определил течение его жизни, и он же её и оборвал» (цитата из Д. Рейфилда «Жизнь Антона Чехова»). Туберкулёз определил и линию застольной жизни Чехова. С одной стороны, отсутствие полноценного питания с самых ранних лет, семейная предрасположенность к туберкулёзу и небрежение родителей Антона Павловича к симптомам его раннего «катара кишок», не считавшегося в те времена болезнью, вынуждали Чехова в своей душе и теле эпикурейское отношение к жизни. С другой стороны – литературная слава, сделавшая Чехова одновременно и принцем и нищим, зависимым от семейных обстоятельств, издателей, просителей, почитателей и любящих женщин не давала ему возможность, дыша полной грудью, вести столь вожделенный им праздный образ жизни. Вместе с каплями рабской крови Чехов в буквальном смысле слова утрачивал и свою, живую кровь, а вместе с ней и желание вкушать радости бытия – здоровый стол и любовь к женщине.
Письма Чехова и воспоминания о нём современников свидетельствуют о том, что отношение Чехова к еде как таковой во многом, если не всецело, определялось течением его болезни. А меню чеховских завтраков, обедов и ужинов зависело не столько от его личного выбора, сколько от тех застольных ситуаций, в которых он вольно или невольно оказывался».
При чтении этой книги не покидает мысль: а как бы сам Чехов к ней отнёсся? Не расценил бы её как «домашнюю вольность»?
Источник: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/chastnosti-antona-chekhova/

Эмиль Сокольский

Азовский позор

Конечно, позорище невероятное. Есть ли аналог тому, что несколько лет назад устроили с крепостным валом в Азове? Я ещё ни разу не видел. Вот прошедшим летом было ещё одно светлое впечатление: подмосковный Дмитров, кремль. Огромный крепостной вал, что в самом центре города, заключающий в себе старинные постройки, в том числе одухотворённый Успенский собор XVI века. По его вершине неторопливо гуляют дети и взрослые; некоторые – студенты, мамы с малыми дочками-сыновьями – сидят, расстелив покрывала, и любуются видами; а как радуются дети, карабкаясь и сбегая по склонам! Смотришь на всё это, как на праздник.
То же самое радостное чувство всегда охватывало и в Азове. Но…
Сначала валы огородили металлическим забором. Потом водрузили щит: запрещается курить, сорить, выгуливать животных и распивать спиртные напитки. Но это ладно: надо же напоминать людям об уникальности исторического места, а то, глядишь, пикники станут устраивать и собачьи бои. Затем на краю вала установили деревянную будку. Стало понятно: грядут какие-то перемены. Один из блогеров написал: «Думаю, следующим шагом будет то, что за посещение вала будут брать деньги. По-видимому, это будет подарком азовчанам в год Культуры».
Однако ирония, заключённая в этих словах, сказанных в 2014 году, устарела. Она уступила место весьма прозаической действительности.
Отобрать гордость города – и у своих же? у азовчан?! Иначе как позором назвать это решение невозможно.



Collapse )
Эмиль Сокольский

Цена любви

Короткая цитатка ко дню рождения Антона Павловича Чехова.
Из письма к Суворину:
«Я позволю себе констатировать только одну, испытанную на себе маленькую неприятность, которая, вероятно, по опыту знакома и Вам. Дело вот в чём. Вы и я любим обыкновенных людей; нас же любят за то, что видят в нас необыкновенных <…> Никто не хочет любить в нас обыкновенных людей. Отсюда следует, что если завтра мы в глазах добрых знакомых покажемся обыкновенными смертными, то нас перестанут любить, а будут только сожалеть. А это скверно. Скверно и то, что в нас любят такое, чего мы часто в себе сами не любим и не уважаем».