Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Эмиль Сокольский

Чудесное место для отдыха

Станица Вёшенская – прекрасное место для отдыха, но если располагаться с палатками, то лучшего места, чем берега Дона у станицы Еланской, не найти. В вёшенской библиотеке мне даже рассказали, что однажды был организован школьный поход от Вёшек в Еланской (это свыше 23 км), с намерением там и переночевать в палатках, но некоторые дети устали и, решив, что впечатлений достаточно, позвонили родителям, чтоб те их забрали.
Что ж, слава самым выносливым!




 
Эмиль Сокольский

Две встречи с Мечётинской

#Донсовсехсторон
Пять лет назад, весной я решил махнуть в станицу Мечётинскую, где не бывал ни разу, – это не Дон, это уже Сальские степи, в далёком прошлом – места калмыцкий кочевий. По степной дороге, где сейчас проходит трасса на Элисту, следовали на Кавказ Пушкин и Лермонтов; Пушкин в 1820 году останавливался на отдых на Мечётинской почтовой станции…
Архитектурно станица ничем не поразила; примечательны только грузноватое дореволюционное здание в «кирпичном» стиле, что у речки Мёчётки, длинный одноэтажный корпус, оформленный в классических традициях, и два скромных деревянных дома с узорными карнизами (один из них, близ новопостроенной церкви во имя Георгия Победоносца, выгорел изнутри и его можно считать погибшим).
Главные впечатления – от атмосферы станицы. Вышел я в центре, у сквера – космическая тишина и почти безлюдье (что всегда почему-то удивляет: чувствуешь себя странным пришельцем с другого света), в улицах-переулках, куда ни глянь – ярко цветущие яблони, похожие на гигантские светильники, которых утром забыли выключить; торопливо расцветал один-единственный куст сирени; по траве рассыпались простодушно-весёлые тюльпаны разных оттенков; сойдёшь к берегу Мечётки – травы запахнут свежими яблоками, а умоешься мягкой речной водой – обдаст свежим арбузным ароматом.
Люди проходили мимо деловитые; здесь со встречными не здороваются. Решил я зайти в подвернувшийся по пути магазин; навстречу мне выполз бывший человек, чуть на меня не упавший, однако крепко удерживавший бутылку с прозрачным содержимым; потеряв надежду меня узнать, он, спотыкаясь, попетлял вглубь переулка.
…В книге об истории и современности этого места «Станица моя, Мечётинская» (Ростов-на-Дону, 2009) Виктор Зайдинер и Светлана Ковынёва подробно, с привлечением архивных материалов пишут о разных периодах существования Мечётки, основанной в 1809 году благодаря почтовому тракту, который проходил от Аксайской переправы на Кавказ по безлюдным Сальским степям. Конечно, эти историки-краеведы (кстати, муж и жена, образец абсолютного духовного родства) рассказывают и о том, как было поставлено дело с образованием. Но, к сожалению, я не смог в этом объёмистом издании ничего найти о двух упомянутых мной архитектурных памятниках. Повторюсь: один из них – близ Мечётки, по своему облику похож на гимназию периода эклектики в архитектуре; в советское время здесь работала школа, пока здание не пришло в негодность (в мае – августе 1943-го, как гласит поржавевшая табличка, школу занимал эвакогоспиталь). Сейчас в Мечётинской новая школа, через дорогу, а этот таинственный корпус – пустует (заваливается крыша).
Второй памятник – пожалуй, самый красивый в станице – на краю центральной площади (она же одновременно и  сквер), в нём когда-то располагалось правление колхоза, сейчас он зовётся Домом детского творчества «Ермак». Сначала мне показалось, что с его историей – дело простое: по своим стилевым признаком «Ермак» представляет собой старательную имитацию классицизма. Лёгкие пилястры (рельефно изображённые колонны с капителями, в рисунке которых угадывается советская символика), два орнаментальных пояса на карнизе (резьба по камню) и три аттика (проще сказать – декоративных башенки), центральный – с серпом и молотом. То есть это строение советского времени, «колхозного» назначения. Но что изначально было в первом, двухэтажном краснокирпичном здании?
Зерноградец Виктор Изарович Зайдинер (один из авторов книги) ответил на мой вопрос, когда я его встретил в редком фонде Донской государственной публичной библиотеки. Оказывается, в 1908–1909 годах в станице завершилось строительство двухэтажной школы с водяным отоплением. Подрядчиком был местный предприниматель Яков Данилович Дацыков, он же стал почётным блюстителем этого учебного заведения. Служило оно более ста лет, пока не пришло в аварийное состояние; увы, его реставрацией не занимаются. А что касается «Ермака» – когда-то этот длинный представительный дом принадлежал богатому предпринимателю Кучкину; одна часть дома была жилой, другую занимали торговые лавки. Год строительства неизвестен, но очевидно, что в советское время его обновили.
К сожалению, на краю площади – затяжная стройка: осенью 2001 года администрация выделила земельный участок для восстановления храма во имя Рождества Пресвятой Богородицы (он стоял в станице с 1895 года, а в 1971-м на его месте построили магазин). Однако из-за нехватки денег пока что оборудовали часовню да три года назад открыли поблизости памятник конструктору стрелкового оружия Фёдору Васильевичу Токареву, уроженцу Мечётинской. К слову сказать, имя Токарева носила станичная библиотека: но с некоторых пор оружейника «отодвинули» в пользу Бориса Примерова – поэта, в своё время известного в столичных литературных кругах (в Мечётинской он провёл свои юные годы). Может, и правильно? В одной из комнат библиотеки создан музей-комната Примерова: стол, предметы на нём, шкаф с книгами – всё подлинное. С 1 июля 1998 года в станице ежегодно проводятся Примеровские чтения и традиционный литературно-музыкальный праздник «Поющее лето», посвящённые жизни и творчеству Примерова. «Мечётка – один из самых уютных, как мне кажется, уголков на белом свете», – так писал Борис Терентьевич; но это в прозе, а вот – в стихах:

Мне бы жить безвыездно в Мечётке…
Девушку нехитрую любить
За неторопливую походку,
За уменье голову кружить…
Мне бы жить без вкрадчивого горя
У реки неслыханных красот,
У реки великой, по которой
На Москву уходит теплоход.

«Река неслыханных красот», да ещё и с «теплоходом» – это, конечно, Дон, и в стихотворении в целом говорится о донском крае, но в котором заветный для поэта уголок – именно станица Мечётинская. А что сказать о реке Мечётке, ещё  в девяностые годы богатой рыбой и раками, да с уютным пляжем?
Достаточно сравнить два фото: то, которое сделано весной четырёхлетней давности, и теперешнее. Там, где река сверкала полосками в тростнике – нынче сплошной тростник. А в той стороне, где река ещё пока видна – уже не купаются: мелко, мутно. Рыбу, правда, ловят – скорее всего, ради самого процесса или в надежде порадовать скромным уловом своих кошек.
А что будет ещё через пять лет? Грустно, грустно…

Много фото – здесь: http://10.0.40.9/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/na-mechyetke/?lang=ru

Эмиль Сокольский

Остатки панской усальбы на Крынке

#Донслвсехсторон
От районного центра Матвеев Курган совсем недалеко до села Александровка, что растянулось вдоль полноводной реки Крынки (приток Миуса). Здесь некогда располагалась усадьба Иловайских, и последним её владельцем был Мокий Иловайский, праправнук атамана Алексея Ивановича Иловайского (за взятие Емельяна Пугачёва пожалованного в 1777 году землями в Миусском округе). Выйдя в отставку подъесаулом в 1912 году, Мокий Николаевич посвятил себя ведению хозяйства в своей Александровке. Заработали водяная мельница, конный завод, животноводческие фермы; плодоносили сады. Он купил паровой трактор и обзавёлся «фордом».
Другой частью Александровки владела семья правнучки атамана Екатерины: занималась виноделием, садоводством, овощеводством; на другом берегу Крынки построила завод кровельной черепицы, продукция которого шла не только на Дон, но и в страны Европы.
Благодаря потомку Мокия Николаевича, уроженцу Матвеева Кургана, москвичу, доктору технических наук, профессору Николаю Дмитриевичу Иловайскому, стали известны обстоятельства последних лет жизни «пана Мокия».
В декабре 1917-го в окно спальни дома Иловайского, где находился хозяин с сыном, подбросили бомбу. Молниеносная реакция Мокия Николаевича, выбросившего бомбу обратно, обоим сохранила жизнь. По совету добрых людей они решили временно покинуть усадьбу, и отправились на лошадях до ближайшей станции, а оттуда на дрезине до Матвеева Кургана. Там, привлечённые военной формой Мокия Николаевича, которую он никогда не снимал, беглецов схватили красноармейцы и повели к водокачке на расстрел. Среди красноармейцев оказался некто Задорожный из Александровки; он упросил комиссара простить белых за их добрые дела. Иловайских отпустили; до прихода в Матвеев Курган Белой армии они прятались при станции в подвале местного доктора.
В феврале 1918 года Мокий Николаевич с сыном перебрался в Новочеркасск к зятю. И там, услышав весть о самоубийстве белого атамана Каледина, замертво упал от сердечного приступа. Ему было всего сорок пять.
Сын Дмитрий, воспитанник таганрогской гимназии, ушёл в донские степи, где его с обмороженными ногами обнаружили казаки. Те, кто опекал юношу, вскоре были расстреляны. Позже Дмитрий вернулся в Александровку и арендовал отцовскую мельницу. А тем временем комсомольская ячейка вынесла решение выдать помещика карательным органам. Друзья предупредили, и Дмитрий исчез… Навязчивая мысль – не оседать на одном месте! – преследовала его всю жизнь. В Воронеже он работал инструктором областного совета Осоавиахима и комитета Красного Креста; в Курске уполномоченным по реализации продукции при художественно-оформительской мастерской, в Мариуполе коммерческим доверенным в артели «Красный живописец», в Ленинграде – актёром Музкомедии. С последнего места его уволили в 1942 году «по собственному желанию» – и вскоре расстреляли. 38 лет прожил сын Мокия Николаевича.
…От центра Александровки, где стоит церковь Алексея Человека Божиего (возведённая в 1811 году вдовой атамана Иловайского и неузнаваемо перестроенная), до места бывшей усадьбы – десять минут ходу. В береговой рощице – словно раскопки античного города: двухметровые булыжные стены, вытянутые подковой и похожие на остатки канала; арочные перекрытия; длинная дамба, – это руины мельницы и плотины. И вот – плавный поворот Крынки, тихой, словно пруд, и ограждённой сплошной стеной деревьев и кустарников – потомков богатого барского сада.
В 2003 году в газете «Крестьянин» я напечатал фрагмент из своего рассказа об Александровке, а через некоторое время – мне звонок из редакции: «Вам пришло письмо, но поскольку на адрес редакции, то мы его вскрыли. Можно ли перепечатать в газете?»
Это было письмо от Варвары Алексеевны Почивалиной из Аксая; оно начиналось так: «Вот прочитала вашу статью, и во мне заколотилось моё сердце, мне кажется, я прошла вместе с вами по тем местам, где в детстве ходили мои ноги, по всем этим местам. О панах Мокии, Иловайских мне рассказывала моя мама, она уроженка Александровки, а папа – алексеевский (то есть из соседнего села Алексеевка, где тоже стояла усадьба Иловайских). Да, это верно, что они, паны эти, были люди добрые, отзывчивые». И далее – рассказ об Алексеевке, где прошло детство автора письма. Увы, там ничего не сохранилось: ни усадьбы, ни церкви…
Все фото – в источнике:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/panskiy-ugolok/

Эмиль Сокольский

Памяти Ксении Антич

В конце сентября 2020 года из Мюнхена (Германия) пришла печальная весть: 23 сентября в возрасте 88 лет ушла из жизни краевед и общественный деятель, представительница известного на Дону рода Миллеров Ксения Михайловна Антич. Дочь известного археолога Михаила Александровича Миллера (1883‑1968) маленькой девочкой в 1943 году оказалась на чужбине, но в течение всей своей жизни поддерживала тесные связи с родным краем.
http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m4/4/art.aspx?art_id=1837

Эмиль Сокольский

Стоянка Степана Разина

#Донсовсехсторон
«Скорее поезжайте в Нижнекалинов, у Михаила Стефановича сердце стало пошаливать, и ведь, как-никак, семьдесят четыре ему уже», – предупреждали меня в Константиновске, городе у Дона. – Мало ли что. А про свои места он, краевед, бывший директор Дома культуры, знает всё. И никто больше.
Нижнекалинов, сорок километров на север от города Константиновска, туда и асфальт не доходит... Но места, рассказывали мне, красивые... Антонов где-то раскопал запись основания хутора: 1728 год! Судя по справке, составленной им для районной библиотеки, старины в хуторе не сохранилось: деревянная церковь давно разобрана, мельница сгорела – лишь торчат булыжные руины на крутом скалистом берегу.
Действительно, Михаил Стефанович, крупный неторопливый мужчина с внимательными, добрыми, несколько утомленными из-за участившихся сердечных недугов глазами, мне жаловался и на сердце, и на высокое давление, у него кружилась голова… И тем не менее дожил до девяноста лет! «Я держусь только благодаря серебряной воде, – объяснял он. – Переезжаю на ту сторону Донца, набираю в роднике, связываю бутылки и волоком их тащу их обратно к лодке». Вывод: надо пить целебную воду! И желательно, набирать её самому. Та вода, что продаётся в бутылях, по сравнению с живой родниковой – мёртвая, – хоть и чистая.
Есть что вспомнить!
…Двор Михаила Стефановича Антонова выходил на Северский Донец; лучшего места в хуторе Нижнекалинове не найти. Возможно, он уже продан его сыном… За гладкой и широкой рекой распластан высокий бугор, у подножья - в щедрых зеленых зарослях, к вершине - медленно, неуверенно лысеющий.
– Это гора Шпиль, сто метров высотой, - говорил хозяин, – Слева густая роща – Адамовы сады. Правее, где ивы, с вершины горы до самого низа, – Серебряная балка, там я однажды раскопал родник. По другому склону – смотри, сколько зелени! – Широкая балка. Правее, у подножья, Аскалепов лесок; Аскалепов - фамилия одного из первых переселенцев на ту сторону; кличка у него была Кучум, рыбаки, когда становились там на лодках, говорили: место под Кучумом. Сейчас на левобережье не живут, а раньше держали сады... Дальше балки Дукмаска, Пашенная. А за Пашенкой уже Закаты.
– Какие Закаты?
– Видишь излучину? И гряда холмов по берегу? Наши предки их Закатами называли. Вечером съездим на лодке – посмотришь: холмы закрывают солнце, и лес по склону весь темный. Покажу Ключик, Дедову балку, за ней уже Белокалитвинский район... Я тут каждый камушек знаю, каждую балку, каждый родник.
Несмотря на беспокойство неугомонной в хозяйстве Таисии Алестарфовны, жены Антонова («а вдруг на реке сердце прихватит? кто поможет?»), под вечер мы отчалили и поплыли на север, вдоль противоположных, правых берегов, – за Аскалепов лесок, за каменный карьер, на Закаты. К запаху свежей чистой речной воды слабо примешивались пахучие ароматы ближних прибрежных рощиц.
Позади остался каменный карьер. Берега постепенно росли, укрываясь кустами и деревцами; этот лесок, припав к реке, чего-то ждал от нее, и ждать готов был бесконечно... Он казался бесхитростным, неприхотливым, почти ненастоящим, однако уже втихомолку обзавелся тайниками (лишь Антонову ведомыми): Конкиной балкой в зарослях душицы и земляники, и Пашенкой, в которой сочился неслышный ручей.
– Вершина Пашенной балки отсюда в двух километрах, – с видимым удовольствием Михаил Стефанович показал на лес, будто бы я мог увидеть эту вершину. – И метрах в трехстах от нее, на поляне, древний караич, по преданию – на месте стоянки Степана Разина. И тот караич с тех пор так и прозвали - Разин куст. Дорога к нему заросла; был бы моложе – продрались бы к нему, приползли; уж я узнал бы его!
Река расширилась, развернулась, раздвинула берега и перегородилась впереди сушей – что означало крутой поворот. Мы вплывали под Закаты – две горные гряды с удобно уложенным голубоватым лесом.
Закаты заслонили полсолнца; его лучи все слабее пробивались из-за горы, не в силах озарить реку; склоны, ближе и круче надвинувшиеся к Донцу, потемнели, деревья стали почти неразличимы. Острее запахло рекой, листвой и влажной землей. Настороженно замерли ивы, клены, вербы, дубы; громоздились, нависая над водой, как символы чего-то значительно таинственного, тополя и вязы, будто их назначили сторожить подножье горы и предупреждать о том, что цепляющийся за склоны лесок непроходим. Полумрак усиливал это впечатление. Солнце гасло, последние лучи его чудом достигали желтой полоски противоположного берега - Песчанки, северной окраины Нижнекалинова.
Мы прошли мимо небольшой скальной гряды, ступенчато сходящей под воду, и плеск весел не смог заглушить еле слышное журчание ручейка Ключика. Большая серая птица шумно вспорхнула и села на ветку высокого тополя.
– Вот Закаты, любимое место отдыха и рыбалки - –что в давние времена, что теперь, – с благодарной теплотой в голосе произнес Михаил Стефанович. –Здесь и дышится по-особому, и на душе, как нигде, легко.
Закаты бросали густую тень на реку и веяли ночной уже прохладой; неприветливо шевелилась листва деревьев. Ивы, словно сговорившись, дружно мочили ветки в реке. Мимо проплыла едва заметная складка заросшего оврага – балка Широкая, а скоро – другая складка: глубокая балка Угольная, за которой на склонах чернели горки камней, бывшие угольные шахты.
Закаты кончились новой балкой, тоже Широкой, и за невысокими оврагами пошла ровная лесная местность.
– Скоро на левой стороне будет балка Атаманша, а здесь – Дедова, с большим ручьем, – с неубывающим удовольствием обстоятельно рассказывал Михаил Стефанович. – Почему Дедова? Говорят, жил здесь одинокий дед, держал скот... Она тянется на семь километров, ручей – на четыре. Эта балка – своего рода гавань для рыбы: когда штормит – рыба спасается в ней. А если от устья Дедовой пройти десять-пятнадцать километров в степь – будет Петров курган. Он настолько высок, что с него при ясной погоде видны купола новочеркасского Войскового собора, – так старожилы говорили.
Михаил Стефанович загреб в устье, в темень, созданную пологом густого леса. Недвижный полноводный ручей уходил все дальше в дебри, в первобытную нехоженую глушь, о чем-то напряженно молчащую... Очередной завал стволов заставил-таки нас повернуть назад.
– Ну что, доплывем до тех рыбаков – видишь, костёр горит? – предложил Михаил Стефанович. – Это как раз за балкой Недодаевой, там будет гора Безыменка, – с вершины до самого дна реки стеной идут рифы.
– Милости просим! – радостно зазвали нас рыбаки, трое бодряков лет за пятьдесят, когда мы подплыли к берегу. – Давайте к нам, испробуйте ухи! Отказываться и не старайтесь, очень обидите! Без ухи не отпустим.
Растрогавшись, мы согласились. Пока Михаил Стефанович беседовал с рыбаками о рыбе, о проблемах Донца, я поднялся на крутую Безыменку, которая обрывалась к реке отвесной скальной стеной.
Вот так панорама!.. Голубая река, уверенно пролагающая себе дорогу на край земли, необозримое заречье в пустынных полях и рощах, – такой планетарный размах, что и восторг нахлынул, и жуть охватила...
Фото – в источнике: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/okno-v-prirodu/razin-kust/

Эмиль Сокольский

У поворота реки

#Донсовсехсторон
Северский Донец здесь спокоен и невелик; берега низкие, ровные, и только Краснодонецкая – на возвышенности, издалека узнаваемая по синей церкви на самом верху.
Образованная в 1775 году на низменном берегу, станица называлась, конечно, иначе – в честь императрицы Екатерины II. Но через два года казаки признали свою оплошность с выбранным местом: по весне их дома, которых к тому времени насчитывалось всего с десяток, заливало водой, и пришлось перенести поселение верстой ниже по берегу. Однако и здесь получилась неудача: песчаный грунт, на котором казаки обосновались, был неблагоприятен ни для строительства, ни для земледелия. И станицу перенесли на нынешнее место.
Стоит пересечь реку по понтонному мосту и ступить на станичный берег, – то, что воспринималось как возвышенность, оказывается нешуточной горой. Ступеньки круто взбираются на улицу, которая идёт на подъём. По левую сторону жилые дома, по правую – магазинчики и Дом культуры с колоннами от самой земли. А в перспективе, на вершине горы, прикрытая снизу ольховым сквером, выставившим перед собой на постаменте обелиск героям, – деревянная Екатерининская церковь, ещё более величественная, чем издалека. Поставленная в 1879 году и обнесённая каменной оградой, она, крепкая, статная, непреклонно стоит и служит – тогда как от многих каменных храмов на донской земле не осталось и фундамента...
Пение колокола, который, как уверяют местные жители, был слышен до самой Белой Калитвы, впервые умолкло ещё до войны: церковь превратили в зернохранилище. Поручение срезать купола (основного здания и колокольни) вызвался исполнить дядя Гриша. Перед оккупацией церковь чуть не взорвали – не хотели, чтобы зерно досталось немцам, да женщины взмолились: у нас у всех семьи, дети голодные, мы лучше по-быстрому разберём зерно по домам! Разобрали; взрывать стало незачем. А при обороне станицы послужила колокольня: на ней прятался наш миномётчик. Когда немцы бомбили станицу – бомбы разрывались в стороне от церкви. Одна угодила в дом Григория Петровича, погибли жена и дочь...
Заняв Екатерининскую (я так и буду называть станицу – Екатерининская, хоть в 1920-м её и переименовали), немцы распорядились открыть церковь для богослужений; а после войны по решению местных властей её снова закрыли: просто заперли, и так, пустой, простояла она до 1985 года. А дядя Гриша, горюя («две головы срезал – двух и лишился!»), смастерил и кровлю, и купола (правда, это не совсем купола – скорее шляпы; впрочем, можно сказать иначе: благодаря этим жестяным колпакам церковь немного напоминает русский терем, с налётом «финского» модерна»). Облагораживанием здания занимались и рабочие, и жители – не только станицы, но и окрестных хуторов; с материалами помогал колхоз. А вместо разобранной каменной ограды поставили металлическую.
Помимо церкви, в станице многое дышит стариной, и главная «старина» Екатерининской – её расположение. Части, на которые условно делится станица, до сих пор носят в народе свои исторические названия. Срединой именуют центральную – от реки и до вершины горы. Выше идёт Рынок, где можно найти несколько выразительных куреней. Правее – Кипучий колодец, – западная окраина. К северу, возвышенным побережьем Донца, за балкой, по пескам тянется Куликовка, – не случайно там насадили сосновую рощицу, чтобы остановить их нашествие на станицу. А за Куликовкой уже дальний угол Екатерининской – Наумово, с привычной для этих мест растительностью: тополями, ольхой, ивами и дикими абрикосами (жердёлами). Южнее, за ручьём, который носит название Соколовская балка – самая тихая сторона станицы и самая разбросанная. Вечером, когда в домах повсюду зажигают огоньки, Забалка кажется отдельным хуторком, не имеющим к станице никакого отношения.
Забалку можно пройти тропинкой по-над каменистым берегом излучины Донца (мимо бугорков, разделённых влажными балочками,  мимо одиноко вышедших к реке домов, мимо диковинных сооружений из ветвей деревьев, похожих на строительные козлы, – это мостки для рыбаков, по-местному «кроватки»), – и впереди, на крутом повороте реки, глазам предстанет самое красивое место в окрестностях станицы.
Здесь берег неожиданно вздымается многослойной скальной грядой. Особо мощный уступ напирает на реку и глубоко уходит под воду. Тропинка берёт подъём на вершину яра, усеянную кустистой акацией, ковылью и чабрецом. Отсюда открываются замечательные виды: на хутор Виноградный, что напротив, на правобережные обрывы, вырастающие за хутором, на леса, покрывающие левобережье почти до горизонта, и на Екатерининскую, полуспрятанную за поворотом реки. А за яром, в распадках которого уютно поселились ивы и ольха, карьер: здесь собирают пластушки – слоистый известняк, пригодный для строительства сараев и дворовых оград.
Если от карьера спуститься в лесок, или «кут», как говорят екатерининцы (и скалы потому называют Кутовскими), тропинка приведёт к полноводному ручью, который проделывает петлю и нехотя вливается в Северский Донец. И отсюда, берегом Донца, можно прийти к тому самому выступу скал, который нависает над рекой, словно грозя при первом удобном случае навалиться на неё всей своей страшной тяжестью. Перед выступом, у подножья гряды, где скалы в сквозной листве ив и вязов отступают от воды, отводя место каменистому берегу, выходят родники: один сочится из-под камней, другой сыплется дождиком с обнажённого корня старого дерева, третий неслышно наполняет ванночку низкого тёмного грота, четвёртый напором изливается из скального отверстия.
Чтобы покинуть это удивительное место, требуется волевое усилие. Но оно вознаграждается: ведь поднявшись обратно на скальную гряду, снова любуешься завораживающим речным поворотом. А как покинуть вершину этой гряды? – только уговорив себя: обязательно, обязательно вернёмся…
Много фотографий – в источнике:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/mnogolikaya-stanitsa/


Эмиль Сокольский

Цимлянская «Чайка»

#Донсовсехсторон
На сайте администрации Цимлянского района говорится о турбазе «Чайка» (от старого центра пешком минут 10–15): «…расположена на живописном берегу, занимает площадь в 8,5 га и представляет собой мини-городок со своей инфраструктурой, куда входят два стационарных трёхэтажных корпуса, летние домики типа “гармошки”, столовая, бар; два футбольных поля, волейбольная площадка, теннисные столы, бадминтон, бильярд; при турбазе работает магазин».
За последние годы я не видел, чтоб столовая работала. Летние домики в большинстве своём разобраны.
Но летом прошлого года пообедать удалось: оказалось, столовая всё-таки действует, но пищу готовят по предварительному заказу (например, заезд группы школьников или спортсменов). Крохотный парк в некотором запустении (как весь Цимлянск), но можно порадовался его продуманной композиции: мало того, что в нём, по примеру старинных усадебных парков, отвели место для широких полян, открывающих вид на Цимлянское море, – вдоль высокого обрыва протянулась тополиная аллея, а рядом соорудили столики из брёвен – прямо на виду у безбрежного синего разлива. Вот где, оказывается, нужно завтракать и ужинать!
Волны Цимлянского водохранилища невероятно обкатывают здешние камни, и они становятся похожими на кораллы. На турбазе умельцы даже смастерили кресло из этих «кораллов».
В городе есть два места для купания: центральный пляж – и пляж при турбазе. Раньше можно было видеть: её ворота распахнуты, кабинка; здороваешься с охранником, стоящим у сторожевой кабинки, пересекаешь небольшую территорию – и сходишь по лестнице к водохранилищу. Но вот с каким новшеством пришлось столкнуться.
Меня, гостя Цимлянска, спросили местные друзья:
– Куда пойдём купаться: на центральный или на турбазу? – там и людей поменьше, и место тихое, и вода почище. Только теперь на турбазу не пройти, в этом году поставили забор.
– Странно… Там ведь ещё и городская гостиница.
– Вот и решили пропускать только тех, кто живёт на турбазе и в гостинице.
– А как же мы пройдём, если не пускают?
– Да как все: доходим до забора, огибаем квартал, обходим турбазу, и улица сама приводит к лестнице. Идти не больше десяти минут.
– К той самой лестнице? Так это же территория турбазы. Зачем тогда было забор городить?
В общем, тихий Цимлянск проявил слабость к декорациям.
Но это не единственная городская странность.
– Люди покупают дома, которые стоят над самым обрывом, – рассказывал однажды Игорь Щербаков, волгодонский журналист, во время прогулки вдоль берега Цимлянского моря. – Домики в основном старые, есть и ветхие. Именно поэтому и покупают: стоят дёшево, а когда земля поползёт вниз – а с нею двор и дом, – город будет обязан им бесплатно предоставить квартиры. Очень простой расчёт! Двойной выигрыш: живут в Цимлянске, где всё располагает к отдыху – да в новом доме!
И тут появляется над самым обрывом – строящийся дом!
О чём думают хозяева? Столько вложить денег, чтобы завтра этот дом развалился?
Потом Игорь Щербаков показывал фотографию знакомым журналистам. Никто не нашёл разумного объяснения этому строительству. Тем более что не так далеко от этой стройки – развалины, причина которых очевидна…
Много фото – здесь: http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/puteshestviya-po-rodnomu-krayu/turbaza-chayka-i-okrestnosti/

Эмиль Сокольский

У древнего пролива

#Донсовсехсторон
Некоторые учёные именно по реке Маныч – левому притоку Дона – проводят границу между Европой и Азией (там, где сейчас Кумо-Манычская впадина, то есть поймы рек Кума и Маныч, в древности был пролив, соединявший Чёрное и Каспийское моря).
Ростовская область; если удалиться от Дона – голые степи, ни деревца, ни кустика, лишь жухлая травка; сюда, в Сальские степи (земли бывших калмыцких кочевий), пригоняют с местных животноводческих хозяйств коров. Бедные животные – разве им хватает для пропитания этой скудости? Здесь же в основном ковыль, житняк, типчак, мятлик и полынь.
Почва – тёмно-каштановая и солончаки. Если машина в ненастье застрянет – вытащить её отсюда так же трудно, как если бы колёса залило цементом.
А сколько рыбы разнообразной! Ловится одна за одной: карась, плотва. судак, щука, окунь, краснопёрка. сазан… Перечисление можно продолжать.
В солнечный день тут знойно, вечером – обнимает тёплый ветер, – настойчивый, ласкающий; из-за ветра – никаких комаров!
Поскольку связь между Чёрным и Каспийским морями то восстанавливалась, то вновь пропадала, здесь образовалось немало островов и протоков; по берегам встречаются болота, в стороне кое-где отдыхают лиманы; а за посёлком-райцентром Весёлый уже разливается безбрежное водохранилище. Местами к берегу не подойти из-за тростниковых стен. Однажды после сильных дождей застряла в глинистой ухабине легковая машина; чтобы её вытащить, требовалось идти далеко в ближайший хутор – искать тракториста. Его нашли, но он крепко спал по случаю недавнего застолья, и, как сказала жена, придёт в себя только к вечеру. Во время ожидания вечера знакомые решили согреться чаем, но обнаружили, что кончились запасы воды. Дрова для костра в багажнике есть – воды нет; а к реке не подойти: берег на много километров – болото и камыши. Пришлось терпеть…
Там же, где берег представляет собой голые площадки, вполне можно искупаться: купание в солоноватой манычской воде замечательное (кстати, название реки происходит от тюркского «горькая»). Только чтобы войти в реку и выйти обратно, всё равно приходится с полметра увязать в жиже едва ли не по колено. Такой идеальный для Маныча берег есть, например, в ста с лишним километрах от Ростова-на-Дону, между лиманами Шахаевский и Западенский, у посёлка Средний Маныч, возникшего в советское время и внешне ничем не примечательного: однотипные домики, расставленные на плоском полевом пространстве. Поблизости даже устроили базу отдыха: она выходит на край возвышенности, с которой открывается романтический вид на Шахаевский лиман. И есть за посёлком ещё один домик – он тоже на краю возвышенности, в белой штукатурке, с шиферной крышей, одинокий и как будто нежилой. Раньше в нём располагалось нечто вроде приюта для рыболовов. С развалом Союза он опустел. Нынче его окружает дикая растительность, забора вокруг – давно нет. Что в нём сейчас, живёт ли кто? – непонятно. На стук никто не откликается… Это строение мистически подчёркивает диковатую пустынность окрестного пейзажа.
А рыбаки ночуют у самой реки, у невысокого овражка. Мне приходилось много раз – в том числе и в детстве – спать не только в палатке, но и прямо на воздухе: например, на срезанных камышах (поорудуешь несколько минут ножом – и несёшь укладывать охапку на место стоянки). Постелешь сверху покрывало – получается мягкая постель. И, говорят, полезная для здоровья. Но вот такого кошмара, о котором однажды мне рассказал недавно охотник, испытывать не приходилось. Дело было однажды осенью, на одном из манычских островков.
«В ожидании утиной охоты мы разместились на высоком берегу. К вечеру стал накрапывать дождь, потом пошла сплошная морось; и вскоре мы перестали обращать на неё внимание. Поужинали, расстелились на месте сгоревших костров и улеглись на несколько часов поспать.
И вот в ночной тишине кто-то из охотников заорал. Мы, конечно, с недовольством проснулись, кто выругался, кто-то засмеялся. Курильщики, как водится, потянулись за сигаретами, и один из них, зажигая спичку, вдруг закричал: змеи, змеи!
Мы зажгли электрофонари и увидели страшную картину. По нашим плащам ползали, а какие-то и лежали свернувшись, змеи, – около десятка, если не больше. У охотника, кто спал крепко, змея плетью висела на руке, у другого, тоже спящего – на сапоге. Тут уж все стали кричать; мы разбросали змей в разные стороны и стали проверять вещмешки и даже самих себя: вдруг они заползли и под одежду!»
«Но как такое могло случиться?!»
«Могу лишь предположить, что они выползли из щелей высокого берега; щели были широкие и глубокие и, видимо, образовались, когда земля трескалась от жары. Туда змеи и попрятались на зимовку. Но земля, где мы жгли костры, разогрелась и привлекла змей».
«И что было потом?»
«Потом уж мы не спали, да и пришло время выходить на охоту. Когда вернулись, ни одной змеи не увидели: видимо, расползлись обратно. Да и вообще, змеиных нападений не было за всю мою охотничью практику. Хотя, знаешь… есть такие спокойные охотники, которые укладываются со змеями в одном спальном мешке».
Что сказать по этому поводу? На Маныч лучше приезжать летом!
Интересные фото – здесь:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/okno-v-prirodu/gorkaya-reka/

Эмиль Сокольский

Напоминание о Лермонтове

#Донсовсехсторон
С Пушкинской набережной в Таганроге хорошо заметен старинный дом с колоннами; озирая водные пространства, он стоит на самом краю высокого обрыва. До революции этот особняк принадлежал Николаю Александровичу Реми, действительному статскому советнику, активному участнику общественной жизни Таганрога.
Имя Реми, этот дом – напоминание о Михаиле Лермонтове.
В 1839 году командир расквартированного в Царском Селе лейб-гвардии гусарского полка генерал Михаил Григорьевич Хомутов получил назначение в Новочеркасск на должность начальника штаба Войска Донского. В конце мая следующего года туда же собрался и командир эскадрона подполковник Александр Гаврилович Реми, чтобы занять должность дежурного штаб-офицера. Тут-то и стал напрашиваться Лермонтов, его сослуживец, в попутчики – как-никак обоим по пути: за дуэль с Эрнестом де Барантом поэту предстояло отправиться в ссылку на Кавказ.
У Реми просьба не вызвала энтузиазма: нелегкий характер поэта уже успел себя достаточно проявить (недавно из-за придирчивости Лермонтова между ними едва не состоялась дуэль); кроме того, по приглашению их общего приятеля, корнета Александра Львовича Потапова, Реми намеревался на несколько дней заехать в его воронежское имение, и лишних неприятностей не хотелось. Однако Лермонтов поклялся, что в пути будет безупречен. Даже в имение ехать отказывался: у Потапова гостил его двоюродный дядя, генерал-лейтенант, службист-самодур, гроза офицеров; не случилось бы чего недоброго... Реми оценил благородную осторожность поэта и уговорил-таки его изменить решение.
В усадьбе, за обедом, генерал был дружествен и добродушен. Развеселился и Лермонтов. После обеда Реми с Потаповым-племянником ненадолго удалились во флигель; когда же вышли в парк – на одной из лужаек увидели: Лермонтов – сидел на шее генерала! Это означало, что грозный воин и поэт играли в чехарду.
Когда Александр Гаврилович рассказал потом генералу о страхах Лермонтова, тот рассмеялся: «На службе никого не щажу – всех поем, а в частной жизни я – человек, как и все».
Эта забавная история была опубликована в 1877 году в воронежской «Донской газете». Автор (подписавшийся «Гр...») уверял, что так рассказывал ему Реми, а Потапов рассказ подтвердил. Потапов же и сообщил первому биографу поэта П. А. Висковатому, что в Семидубравном (где находилась усадьба) Лермонтов написал музыку к своей «Казачьей колыбельной песне», ноты которой, к сожалению, пропали...
После Лермонтов и Реми направились в Новочеркасск; погостив у Хомутова три дня, поэт уехал на Кавказ, а Реми остался в Новочеркасске на постоянной службе.
Выйдя в отставку генерал-майором, Александр Гаврилович поселился в Таганроге, обзавелся домами на Греческой и Малой Греческой улицах, обширными земельными угодьями в Таганрогском округе; чему, вероятно, способствовала женитьба на дворянке Марии Дмитриевне Леоновой (урождённой Иловайской), правнучке атамана Матвея Платова Он был образцовым помещиком, принимал участие в деятельности городского Благотворительного общества, в работе Распорядительного комитета по постройке нового театра в Таганроге. Железнодорожная катастрофа под Новочеркасском в 1871 году оборвала его жизнь.
Несколько слов об усадьбе Александра Львовича Потапова. Она охватывала небольшой участок возвышенности и пологий косогор к пруду. Многокомнатный барский дом с богатой библиотекой и картинной галереей, флигель, дом для прислуги, кучерская, прачечная, кладовая, экономическая контора, дома кузнеца, мельника, садовника... На возвышенности разворачивался английский парк, заключённый в кирпичную ограду; одна из аллей приводила к Покровской церкви; был и фруктовый сад с ульями и оранжереями, были свинарник и конюшня... Когда в 1918 году усадьба перешла к новой власти, из неё вывезли мебель, библиотеку и собрание картин, а дом со временем развалили.
Сельцо Семидубравное, которое до сих пор обнимает сверху густой и сквозной потаповский парк, похожий на заброшенный провинциальный сквер, находится километрах в сорока пяти к северо-западу от Воронежа. Полузасохший дуб, два декоративных красных клёна, осины, ясени, липа, могучий каштан, клёны в ярко-жёлтых нарядах – здесь всё давно пребывает в полной гармонии друг с другом. То тут, то там обнаруживаются старинные постройки: корабль безглавой церкви, на апсиду которой нацелена кленовая аллея, кирпичный амбар над ледником, домишко кладовой в обветшалой штукатурке... Прощупывая траву, бегают куры, расхаживают гуси; не обнаруживая себя ни шорохом, с требовательным ожиданием следит за гуляющим человеком телёнок из-за куста; и весь парк – с убогими строениями, с отдалённым бессильным кукареканьем – напоминает русскую деревню, какой её запечатлели на картинах художники-реалисты XIX века...
Добродушный дед, погружая навоз на телегу, рассказал мне: приезжали из города краеведы, вели разговор о восстановлении усадьбы, но было это давным-давно; теперь кому все это нужно – и усадьба, и Лермонтов; разве что нашей корове, гусям да курам... И парка-то – все меньше: недавно было с полторы сотни старых деревьев, а осталось-то, гляди, с десяток всего...
Но вернусь в Таганрог. Старший сын Александра Гавриловича Реми Николай, выпускник юридического факультета Харьковского университета, унаследовал отцовское имение в дальних окрестностях Таганрога; а в городе он, подобно отцу, занимался общественной деятельностью: будучи окружным предводителем дворянства, почётным мировым судьей, занимался благотворительностью, председательствовал в Обществе повсеместной помощи пострадавшим в Первой мировой войне.
В 1925 году след Николая Александровича Реми теряется. А вот приобретённый им в начале прошлого века дом с ионическими колоннами, построенный в 1802 году в стиле ампир на Малой Греческой (ныне лейтенанта Шмидта), не только цел и невредим, но ещё и отреставрирован. Из всех владельцев дома, кроме Реми, известны только его предшественники: штабс-капитан Шахматов и жена коллежского советника Волкова. Одно время в нём располагался Коммерческий суд; а после революции – устроили коммунальные квартиры. В наши дни вместо Дворца бракосочетаний, под которое поначалу хотели приспособить здание, часть площади занимают офисы фирм, часть – кафе-бар «Ре-ми». И лишь посвящённые знали причину такого музыкального названия. Теперь знаем и мы.
А есть ли зримая память об Александре Гавриловиче Реми? Есть. Его портрет  хранится в Таганрогском краеведческом музее.
Портрет, фото А. Л. Потапова и памятного места в Воронежской области – здесь:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/literaturnyy-albom/dom-nad-zalivom/

Эмиль Сокольский

Храм на Колодезной

#Донсовсехсторон

Сколько раз бывало: едешь на поезде с севера области по ростовскому направлению – и когда вдалеке возникает гора, снизу доверху обсаженная бесчисленными домами, над которыми главенствует высокий собор, – словно дышать начинаешь по-другому, в душе появляется какое-то необъяснимое волнение. Взгляды всех пассажиров – даже тех, кто наверняка видел эту картину сотни раз, – обращены к правому окну.
Новочеркасск, казачья столица, город, где можно бродить часами и делать открытие за открытием!..
А мой взгляд всегда останавливается на фигурной церквушке, примостившейся на склоне: когда гуляешь в глубине его улиц, она кажется запрятанной среди россыпи невысоких домиков, а со стороны долины, которую пересекает железнодорожная линия – вот она, вся на виду!
От Вознесенского войскового собора до этой церквушки совсем недалеко. Городское оживление там отступает, улица идёт под уклон, а подойдёшь ближе к церкви – скрывается, ниспадая с высокого оврага к светлой дуге Тузлова; за рекой – просторы полей с редколесьями.
Георгиевская церковь из всех новочеркасских особенная. Уютное, живописное место, доброе, нерушимо-стародавнее внутреннее убранство, внешний облик, – хотя что уж такого притягательного в её облике? Будто и ничего: «древнерусская» кирпичная отделка стен (выделенный полуколоннами вход, угловые лопатки, подкарнизные зубчики), пятигранная грубоватая апсида, толстый четырёхугольный барабан с прозаически-квадратными окошками, звонница, похожая на Царскую башню Московского кремля (теремок на тонких фигурных ножках)... Наверное, звонница и притягательна! Башенка определяет настроение всего храма: он добрый, лишён показной помпезности, сухости и зовёт войти...
Мысль построить здесь, на Колодезной улице, храм во имя Георгия Победоносца, родилась у горожан в 1891 году: таким образом они хотели выразить благодарность Господу за спасение жизни государя Александра III и его семейства при крушении поезда 17 октября 1888 года на Курско-Харьковской железной дороге. «Донские епархиальные ведомости» от 1 октября 1899 года писали: «Для приведения в исполнение задуманного граждане на сходе избрали особое попечительство и протокол об этом был утверждён Высокопреосвященным Макарием, покойным Архиепископом Донским и Новочеркасским, 26 ноября 1891 г. В течение семи лет попечительство трудилось по сбору пожертвований в полной уверенности, что рука дающего не оскудеет». Проект храма составил городской архитектор Новочеркасска Василий Никитич Куликов (за образец он взял церковь станицы Нижне-Чирской), и весной 1897 года приступили к строительству.
Работы велись беспрерывно и с соблюдении строгой экономии: лишние растраты были недопустимы; к тому же летом следующего года, по наветам завистников, попечительство привлекли к судебной ответственности; пришлось последнему доказывать законность и пользу своей деятельности. Может быть, крупные неприятности и помогли делу: «Ведомости» вспоминали, что после этого «пожертвования снова начали поступать в таком изобилии, что попечительство получило возможность приготовить церковь к освящению в середине октября». Благотворители также принесли в дар церкви, освящённой 18 декабря 1899 года, утварь и колокола. Одна из ценных святынь храма по сей день – икона Божией Матери «Достойно есть», список с чудотворной иконы на горе Афон.
И десятилетиями приходили сюда – на службы, венчания, крестить детей, отпевать усопших – со всего города, потому что не закрывался Георгиевский храм ни разу (хотя и было в 1939 году постановление Президиума ростовского областного исполнительного комитета о закрытии храма в связи с тем, что он «с 1938 года не функционирует» – старые прихожане не подтвердили факта «нефункционирования»). А другим новочеркасским церквям участь выпала несчастливая...
В начале 2000-х я не раз видел в храме бодрого, подвижного, несмотря на свои девяносто, Андриана Михайловича Гончарова, прошедшего Великую Отечественную от Вязьмы до Берлина. Гончаров был членом ревизионной комиссии Георгиевского храма.
– Мой отец тоже был в комиссии, до самой смерти. Он веровал, и я верую, с самого детства. И войну прошёл с верой в Бога, – убеждённо восклицал Андриан Михайлович. – Вернулся домой – смотрю, город почти не пострадал от бомбёжек, и церковь целая; я работал водителям автобуса и всегда ходил на службы. Знаешь, после войны даже была комиссия – стучались в дома и спрашивали: веруешь в Бога? Я говорил: верую! И по сию пору, видишь, – при церкви. Если праздников нет, то нас мало: тут собор недалеко, а с тех пор, как его открыли, туда весь город стал ходить.
Чтобы «сохранить» этого человека в истории, приведу один из его рассказов. 25 мая 1941 года вышел указ: организовать 35-дневные полевые сборы для подготовки молодых бойцов. Гончаров поехал – и не вернулся: началась война. Его определили в одну из четырёх армий, которые под Вязьмой попали в окружение. Раненый в ногу и в живот, Андриан оказался в плену. Первые сутки сидел, прикованный к столбу. Когда от отчаяния заплакал и перекрестился, немец-охранник прервал игру на гармошке и с добродушной улыбкой бросил пленному свой паёк: утешься, мол. Гончаров не дотянулся, и немец ногой пододвинул паёк поближе.
Четыре раза собирался бежать, да в последний момент останавливала опаска: не время. На пятый – была не была! Часовой за проволокой, заранее надрезанной в нужном месте, закуривал, отвлёкся. Гончаров – за проволоку и в туалет, из туалета в поле, с поля – в лес. После долгих блужданий по чащобам набрёл на партизан.
Однажды и ему довелось приглядывать за пленным, привязанным к дереву. Немец плакал и молился. Гончаров вспомнил самого себя. Христианская душа, он, оглядевшись вокруг, освободил руку немца и сунул ему свой паёк. Пускай утешится!
– Живу без вредных привычек, – хвалился Андриан Михайлович. – Кроме одной: каждый вечер – стакан вина. А на День Победы – могу и два!
В последний раз мне довелось побывать здесь в феврале. И впервые застал церковь закрытой – но сейчас это как-то даже и шло ей: не ожидая моего появления, она словно дремала в «белом безмолвии», в неподвижном морозном воздухе.
Фото Георгиевского храма (нынешний адрес – улица Маяковского, 30) с разных сторон:
http://www.dspl.ru/blog/don-so-vsekh-storon/svetilniki-very/na-kolodeznoy/