Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

Эмиль Сокольский

АЛЕКСАНДР МЕЛИХОВ О ЧЕХОВЕ (3)

От бессмыслицы бытия никакая доброта защитить не может: человека с ослабленной иммунной системой может убить любая царапина, и дело совершенно безнадёжное – выстроить мир, в котором уже ничто не будет нас ранить. Наделять человека силами переносить душевные раны намного важнее, чем устранять из его окружения острые предметы, одновременно повышая его уязвимость. Силы же даёт только захватывающая страсть, захватывающая цель, с высоты которой будничные обиды и неудачи начинают представляться не столь уж важными. Лет двадцать – двадцать пять назад я ехал из университетского Петергофа в электричке со знакомым профессором математики – отличным специалистом, хотя и отнюдь не гением, – направлявшимся в больницу на нейрохирургическую операцию, и он всю дорогу азартно толковал, что на случайные процессы смотрят так, а нужно смотреть этак. Я даже порадовался, что операция, видно, не слишком серьёзная, раз он способен так волноваться из-за столь бренных предметов, однако он через несколько месяцев благополучно отправился к праотцам. А вот герой «Скучной истории», выдающийся вроде бы учёный, с Пироговым на дружеской ноге, во всех своих печальных размышлениях не вспоминает о науке практически ни разу. Что-то упоминает в самой общей форме, – но учёных-то захватывают совершенно конкретные проблемы!
И до меня тогда ещё дошло, что людей спасает страсть, азарт, заслоняющий от них тщету и ужас бытия. А у чеховских героев никогда нет никакой цели, ради которой стоило бы напрягаться, идти на риск неудач и унижений. А значит, они были бы обречены на тоску и пустоту, если даже их окружить сверхчеловеческой добротой и деликатностью: не имея поглощающей цели, невозможно быть ни сильным, ни счастливым.
Уже давно стало общим местом – Чехов изобразил всю Россию. У него и впрямь, как у дядюшки Якова, товару про всякого – и чиновники, и мужики, и помещики, и актёры, и проститутки, и художники, и инженеры – нет лишь ни одного не то чтобы счастливого, но хотя бы захваченного своим делом человека (исключая разве что чудаков, вроде Дымова, а сильным, умным, гордым и благородным людям в чеховский мир вход строго воспрещён). Даже художник Рябовский не изрекает ничего, кроме пошлостей. Ну ладно, пускай он не Левитан, у которого начинали катиться слёзы, чуть только он видел иней на стекле или осеннюю дорогу (уже захлюпал, насмешничал выезжавший с ним на этюды Коровин), но всё же и Рябовский был способен писать «действительно великолепные» картины, значит он знал и высокие мгновения, знал многие часы и годы напряжённого труда – почему его нужно изображать лишь в минуты упадка, когда его не зовёт к священной жертве Аполлон?
Чехов был младшим современником титанов Народной Воли, но народнические грезы попали в его мир лишь в пародийном изложении пошляков либо унылых кисляев. Быть может, для трезвого взгляда они ничего лучшего и не заслуживают, но волей-то – не Народной, а человеческой – не восхититься же, кажется, невозможно? (Пушкин, между прочим, отлично понимал разницу между взглядом художника и взглядом политика: в поэтическом отношении всё это прекрасно, но их надобно раздавить, писал он о восставших поляках.) А в чеховский «Рассказ неизвестного человека» если и попадает террорист, то, разумеется, разочаровавшийся. Но я, по молодости лет преклонявшийся перед этими действительно героическими личностями, перечитал главные воспоминания тех, кого почему-либо не повесили, – Морозов, Фигнер… – и никто из них после десятков лет тюрьмы не обнаружил ни малейших признаков разочарования в собственных подвигах. Да, был и Тихомиров, но его путь к разочарованию в революции был путем мучительной борьбы, его дневники временами потрясают концентрацией боли и одиночества на чужбине: его, «реалиста», вдруг пронзают забытые запахи, краски, звуки православной церкви…
А у Чехова никакой борьбы, как будто разочарованность в деле, которому только что был готов отдать жизнь, есть нечто само собой разумеющееся. У Чехова не то что мечи – у него, кажется, даже море не сверкает, и герои его как будто никогда в нем не купаются – а это же ни с чем не сравнимое наслаждение! За которым, собственно, люди и ездят к морю, а не только для того, чтобы слоняться по набережной и сидеть в забегаловках. И хороший аппетит у Чехова служит прежде всего признаком моральной деградации: если герой может съесть порцию селянки на сковородке, значит человек пропащий.
В мире Чехова люди как будто не испытывают физических радостей от движения, от вкусной еды, от секса…
Короче говоря, пространства реального мира, где с вершин силы и гордости бегут сверкающие реки радости и азарта, на чеховской карте затёрты пустынями. Разглядывая эту карту, я иной раз готов был заклеймить мир Чехова как гениальную клевету на божий мир. Ведь и сам он прожил жизнь вполне подвижническую, и героев умел и видеть, и восторгаться ими, – его отклик на смерть Пржевальского сверхромантичен: «Понятно, чего ради Пржевальский лучшие годы своей жизни провёл в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, каким он подвергал себя, понятны весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание – продолжать своё дело после смерти, оживлять своею могилою пустыню... Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».
Чистый Ницше: нет ничего прекраснее, чем погибнуть за великое и бесполезное дело.

Окончание следует

олень

Голубятни

Интересно сравнить эти два «чуда» архитектуры», в разное время и в разных местах попавшиеся нам на глаза. О том, как построить голубятню своими руками, можно узнать из интернетовских сайтов, но вот перед нами старые голубятни, строили их простые люди, умевшие (умеющие) работать руками.
Первая голубятня, обычная, типовая – в станице Кагальницкой. Вторая, разукрашенная –в Азове, близ речного вокзала.










Эмиль Сокольский

«Живая легенда» хутора Ведерников

fominichevMКакая может быть история населённых пунктов без их жителей, без их замечательных людей? О знаменитостях мы без труда найдём много публикаций, но как быть, если человек не обрёл всероссийской славы, жил скромно, негромко, однако вместе с тем всю свою жизнь посвящал добрым делам и много полезного успел сделать? С такими людьми по мере возможностей и старается знакомить читателей «Донской временник», – за что великая благодарность нашим авторам!
Школьный учитель из города Константиновска Валентина Максимовна Заварыкина вспоминает о Максиме Фёдоровиче Фоминичеве, «живой легенде» хутора Ведерников (ныне – часть Константиновска). Ведерниковская начальная школа для фронтовика Фоминичева была родным домом во всех смыслах:  здесь, в её двух комнатках, он прожил с семьёй двадцать два года, здесь – в больших, классных комнатах – учил детей. И не только учил: рассказывал им об истории Дона, о природе, водил их в походы по окрестностям, организовывал спортивные соревнования, занимался поисками родственников воинов, что полегли в Великую Отечественную войну, руководил художественной самодеятельностью (в том числе – струнным оркестром, дававшим концерты по вечерам)…
Таких людей смело можно назвать заботниками Отечества, с ними история населённых уголков нашего края становится теплее и светлее.
Материал о Максиме Фёдоровиче Фоминичеве "Первый учитель" мы предлагаем читателям к 90-летию со дня рождения этого удивительного человека.